Левон АДЯН: РУССКАЯ НЕВЕСТКА (Роман)

Аннотация: Герои романа ,,Русская невестка,, наделены самыми естественными человеческими качествами. В центре повествования - внутренние переживания обычной русской женщины, а также непростые жизненные ситуации, в которых оказываются персонажи. Наделяя своих героев чувством долга, честью, открытостью, порядочностью, чистотой помыслов или, наоборот, отрицательными чертами, автор не восхваляет и не осуждает кого-либо.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Село показалось сразу же, как только «газик» на полной скорости залетел на высокий, хотя и покатый холм, поросший редким лесом. Белые домики стояли у склонов, но чуть дальше друг от друга, чем казалось издали, когда создавалось впечатление, будто в селе нет ни одной улицы. Это было слегка непривычно — маленькое одинокое село, словно на краю света, хотя не прошло и получаса, как выехали из районного центра. Елена успела все же заметить широкую улицу, столовую, почту, большой желтый автобус у автостоянки…

И тем не менее, несмотря на близость к райцентру, село, в которое они ехали, казалось мрачным, оторванным от мира, каким-то нереальным…

«Вот здесь мне и жить всю жизнь…» Елена мысленно вспомнила все, что связано было с Арсеном: как они впервые с ее братом Дмитрием приехали к ним в военной форме. Она тогда училась в девятом классе. Вспоминала его письма из армии, из института, признание в любви у калитки и первые поцелуи в березовой роще у извилистой речушки, а потом письма из Карабаха. Она вспомнила его последний приезд месяц назад и тот теплый вечер, когда вместе пошли в кино. Елена смотрела на экран, но ничего там не видела, потому что от Арсена к ней шли какие-то «очень сильные токи», о чем она тихо сказала ему, а он даже не улыбнулся. Ей от этого хотелось и плакать, и смеяться, а в груди покалывало, отдаваясь странной, никогда раньше не испытываемой болью. Елена неожиданно испугалась, чуть не до обморока, думая о том, что Арсен скоро уедет к себе и она никогда больше его не увидит.

— Ты скоро уедешь? — шепотом спросила она, легонько тронув его руку.

— Мы вместе уедем, — ответил Арсен так, будто дело было давно решенное.

Это было своеобразное предложение выйти за него замуж. Потом она взяла его руку и не отпускала до конца сеанса, чувствуя, как зрительный зал вместе с экраном, зрителями, синими лампочками над дверями, лучами света над головами людей — медленно кружится, кружится, кружится… Он тогда сказал: «Вот посмотришь, какой это чудесный рай — наш Нагорный Карабах». И теперь она здесь, где Арсен родился, учился в школе и откуда уходил в армию…

Хорошее настроение, связанное со встречей на железнодорожном вокзале с родными Арсена — с мужем его сестры Мушегом и племянником Гришиком, лет десяти-одиннадцати, — вдруг испортилось. Внезапная острая тоска сжала сердце Елены, тоска по солнечному простору полей, неоглядно стелившихся сразу же за чертой маленького областного городка, где она жила все свои девятнадцать лет, окончила школу, затем педучилище. И только вот сейчас, в эту самую минуту, она поняла, как ей были дороги этот маленький городок Волхов, который даже на карте России не сыскать, их уютный домик с садиком и грубо сколоченным верстаком, на котором Дмитрий вечно что-нибудь да чинит, и наполовину высохшая яблоня посреди дворика, и папа — добрый и большой, и мама — строгая, но уступчивая, ни разу в жизни не сказавшая ей грубого слова.

Елена отчужденно, краем глаза, посмотрела на чужого ей Мушега, потом повернулась к Арсену. Тот улыбнулся, взглядом спросил: «Что?»

— Ничего, я просто так…

Это был безотчетный, внезапно свалившийся на нее страх перед неведомым, которое необратимо, стремительно, с бешеной скоростью надвигалось на нее…

Боже, неужели она интуитивно чувствовала, что ее ждет впереди?

— Что с тобой, Елена, почему грустишь? — спросил Мушег.

— Нет, что вы… — Елена попыталась улыбнуться, но улыбка оказалась вымученной, она почувствовала это и отвернулась.

Мушег понимающе пожал плечами и ничего не сказал.

В село въехали, слегка убавив скорость, как бы для того, чтобы Елена успела прийти в себя. Изнутри село оказалось совсем другим: с улицами, по-деревенски кривыми и узкими; одноэтажные и двухэтажные каменные, добротной кладки, дома стояли довольно далеко друг от друга; дворы-огороды были окружены живой изгородью из густо разросшихся кустов ежевики и дикого терна, наполовину скрывавших дома. Веранды и балконы прятались в густой тени фруктовых деревьев.

Привлекательный вид села несколько успокоил Елену.

— А красивое у вас село, издали оно казалось каким-то мрачным.

— Издали многое кажется мрачным, Лена, — отозвался Арсен, догадавшись, о чем она думает, — но стоит подойти поближе… Ну вот и приехали!

Машина остановилась перед деревянной, настежь распахнутой калиткой. Первой из нее выскочила девочка лет пяти в длинном, явно сшитом не по возрасту платье и с ходу бросилась на шею Мушегу.

— Моя младшая, — представил тот, подводя ее к Елене, — зовут Анаит, будьте знакомы.

Однако познакомиться толком не удалось. Из калитки появились еще три женщины и высокий седой мужчина лет семидесяти пяти, но с моложавым не по возрасту лицом, которого Елена сразу узнала по пустому левому рукаву пиджака. Арсен рассказывал о нем, это был его отец, потерявший руку по самое плечо на колхозной пилораме. Сейчас он стоял, смущенно потирая бритую щеку, не зная, как быть.

— Ты, наверное, узнала папу? — спросил Арсен.

— Узнала. — Елена подошла к свекру и сказала дрогнувшим от волнения голосом: — Здравствуйте, айрик!

Елена знала, что так называли его внуки.

Отец Арсена, как-то неловко обхватив ее голову здоровой рукой, не произнеся ни слова, неуклюже чмокнул в волосы, чуть выше лба.

— А это моя мать. — Арсен показал на рослую худощавую седую женщину с изможденным лицом, суровость которого несколько смягчала сдержанная улыбка. Она тоже поцеловала невестку, потом сказала по-армянски, обращаясь, однако, не к Елене, а к женщинам, стоящим рядом:

— И говорить-то с ней не знаешь как…

Женщины не ответили, но Арсен, слегка сдвинув брови, произнес:

— Ну, мама, тебе больше нечего сказать? Надо будет, она и по-нашему научится. — И добавил по-русски, снова обратившись к Елене: — А это моя тетка Ануш — мамина сестра. А вот и моя сестра Арфик.

— Вы мама Гришика? Он у вас чудный мальчик, мы с ним уже подружились! — Елена краем глаза успела заметить, как после слов Арсена, которых она не поняла, как и не поняла того, что говорила мать, улыбка на лице свекрови мгновенно исчезла.

— Да, он у нас такой… — с несколько скованной оживленностью сказала Арфик и запнулась, не найдя сразу подходящего слова, а после, как бы желая разрядить весьма напряженную атмосферу, при которой происходило знакомство, взяла Елену за плечи и продолжила: — Что мы тут стоим? А дом для чего? Пойдем!

К удивлению и радости Елены, она говорила по-русски, произнося слова довольно чисто, хотя и со своеобразным выговором.

Все, словно обрадовавшись окончанию церемонии представления, поспешно вошли во двор, поднялись на просторную веранду на первом этаже. Потом Мушег с Арсеном отправились к машине за чемоданами. А когда вернулись, то заметили, что на веранде царит если и не напряженность, то уж наверняка некоторая скованность. Женщины топтались на месте, не зная, о чем говорить. Вероятно, это была непрошеная неловкость первых минут встречи.

— Чего это вы тут стоите? — спросил Мушег. — Нас ждете? Давайте в дом. Елена, хочешь посмотреть двор?

— Очень хочу, — обрадовалась Елена возможности немного пройтись, но больше стряхнуть с себя эту гнетущую неуверенность.

— Арсен, действуй! — сказал Мушег. — Покажи ей свои владения.

Арсен тоже был рад случаю немного прийти в себя.

— Пойдемте вместе. Гришик, за мной!

ГЛАВА ВТОРАЯ

Дом был довольно большой, каменный, двухэтажный, с двумя просторными верандами — одна на первом этаже, где были две комнаты и все подсобные помещения, другая — деревянная, опоясывающая с трех сторон, с фасада и с торцов, весь второй этаж. Там тоже имелись две комнаты, в которых, Елена уже знала, будут жить они с Арсеном. Двор оказался достаточно просторным, хотя с первого взгляда казался тесным, так густо он был засажен фруктовыми деревьями и виноградом — крупные кисти зеленых ягод еще дозревали.

Елена остановилась возле одного из кустов, обеими руками осторожно взяла кисть, словно она была сделана из тончайшего хрусталя, ощутив пальцами прохладную плотность крупных ягод.

— Наверное, это смешно, но я никогда не видела, как растет виноград, — призналась она.

— Как нэ видэл? — удивился Гришик. — Савсэм нэ видэл?

— Совсем, Гришик. А много будет винограда вот на этом кусте?

— Много, Лена, — ответил Арсен. — Ладно, пошли дальше, а то скоро позовут в дом.

— Арсен, ты как-нибудь покажи ей колхозные виноградники, — посоветовал подошедший Мушег, — тогда она почувствует, что это такое, хоть впечатление будет.

— Непременно покажу.

— А когда? — У Елены даже глаза загорелись от любопытства.

— Когда скажешь.

— Завтра!

— Ну, завтра так завтра.

Все четверо пошли к дому. Половина двора была отведена под огород с грядками огурцов, помидоров, перца, столовой зелени, лука. А прямо по земле расстилались длинные плети с широкими листьями, взбираясь по зарослям ежевики.

— А это я знаю, это тыква! — обрадовалась Елена. — У моей бабушки Оли в огороде много тыквы росло!

— У тебя и бабушка есть? — спросил Мушег.

— Была, — сказала Елена, — в семьдесят шестом умерла. Она у меня боевая бабушка была. Во время войны в подполье работала по заданию обкома партии, потом, когда фашисты начали ее подозревать, ушла в партизаны. А еще баба Оля во время оккупации у себя скрывала от немцев одного нашего солдата…

— Грузина, кажется, — вставил Арсен, знавший об этом случае от Дмитрия.

— Ага, грузина, он попал в плен вместе с другими бойцами. Немцы их пригнали в село Пчева на берегу Волхова, где раньше жила баба Оля. Это недалеко от моего городка. И там всех расстреляли. Но один случайно уцелел. Вот его и привезли к бабе Оле. Целых три месяца ухаживала за ним, прямо под носом у фашистов, а потом, когда они стали о чем-то догадываться, баба Оля вместе с ним ушла в лес к партизанам.

— У тебя, кажется, есть ее фото в молодости, — сказал Арсен, — ты очень на нее похожа.

— Копия бабы Оли. Я эту фотографию украла у нее, а потом показала маме. Та удивилась: откуда, говорит, на тебе это довоенное платье?.. Ой, а это что? — Елена подошла к участку с несколькими рядами жердей, обвитых тонкими стеблями с большими клейкими листьями.

— Это лоби, — пояснил Гришик. — Ты лоби кушал?

— Лоби? — Елена пригляделась и увидела между листьями зеленые стручки. — Да это же фасоль! У нас продавали болгарскую в банках, мне не понравилось. Но в свежем виде она, наверное, вкуснее бывает, свежую никогда не ела.

— Вот ты сегодня попробуешь, потом поговорим, — пообещал Арсен.

— А вон там что? Сарай?

— Угадала, — кивнул Арсен, — там мой мотоцикл стоит, некогда в порядок привести.

Неожиданно из-за сарая донесся мощный яростный лай. Елена обернулась и увидела огромную собаку — овчарку-волкодава.

— Ах, какой красавец! А зачем вы его там держите? Ему же скучно, да еще на цепи!

— Его конура у ворот, — сказал Арсен. — Действительно, Мушег, почему здесь?

— Боялись, что в первый же день Елену напугает, отец увел его подальше.

Овчарка волчьего серого окраса лежала в тени у изгороди, положив большую, почти квадратную голову с торчащими ушами на крупные лапы, настороженно глядя на непрошеных гостей холодными, как у змеи, злыми глазами. Шерсть на ее загривке поднялась дыбом.

— А можно к ней подойти?

— Лена, не дури, — сказал Арсен, — эта тварь никого не признает, кроме отца.

— Да? — Елена взглянула на Арсена с веселым вызовом. — Гришка, ты тут стой, я сейчас.

— Смотри, цепь длинная, так что близко не подходи, — предупредил Арсен, приготовившись вовремя схватить ее, если надумает опасно приблизиться к псу.

И не успел: Елена вдруг бесстрашно шагнула к овчарке, опустилась перед ней на корточки.

— Здравствуй, песик, не знаю, как тебя зовут! Но до чего же ты симпатичный и ласковый, зря только напускаешь на себя строгость, правда ведь, песик? Ты не строгий, правда?

Пес, словно завороженный журчанием ее голоса, медленно встал и, виляя мохнатым хвостом, потянулся мордой к ее руке. Вздыбленная шерсть на его спине мягко осела. Елена погладила его крупную голову, ласково потрепала могучую холку.

— Да ты же удивительно красивая и добрая собачка, — опять зажурчал ее голос, — люди зря думают, что ты злая. И никакая ты не злая! — Она обернулась к мужчинам. — А вы говорили, что это зверь!.. Он же только притворяется зверем!

Мушег, Арсен и Гришик в явной растерянности переглянулись.

— Черт знает что… — проворчал Арсен. — Он же никого к себе не подпускает…

— Не иначе тут нечистая сила действует, — расхохотался Мушег.

— Наверное, она и есть нечистая сила, — сказал Арсен.

— Правильно, — весело подтвердила Елена. — Ты этого не знал? Меня все кошки и собаки любят!

— В это можно поверить, — сказал Мушег, все еще продолжая сомневаться. — У тебя глаза не наши — синие.

— Кошачьи, — уточнила Елена.

Гришик подергал отца за рукав.

— Пап, а что значит нечистая сила?

Мушег перевел это слово на армянский язык. Гришик покачал головой, не соглашаясь.

— Животные любят добрых, собака тоже. Скажи ей это.

— Она это знает, Гришик, — заверил Арсен. — Она тоже добрая, просто мы шутим. А тебе она действительно нравится?

— Ва! как может не нравиться? Она красивая. Она лучше всех!

— Это ты, брат, загнул… — засмеялся Арсен, польщенный бесхитростной оценкой своей избранницы.

— Арсен, хочешь погладить собачку? — спросила Елена, ничего не поняв из их короткого разговора, поскольку они говорили на своем языке.

— Нет, не хочу, меня к нему на аркане не затащишь… Кстати, тебе тоже хватит, иначе это добром не кончится.

Елена поднялась.

— Ну, песик, меня призывает грозный муж! Но ты не думай, я буду к тебе часто приходить. И вообще, мы с тобой будем друзьями.

Когда она отошла, пес тоскливо заскулил, пошел было за нею, но железная цепь отбросила его назад.

Из-за угла дома выглянула сестра Арсена — Арфик.

— Мушег, тебя отец зовет!

— Иду! Гришик, пойдем.

Когда они ушли, Арсен почувствовал, что прежней живости в Елене нет, она стала сдержаннее. Впрочем, он и сам чувствовал то же самое. К нему вернулась позабытая было скованность первых минут встречи с родными. Он понимал, конечно, что встреча вышла не совсем такой, как хотелось. И все время ждал, что Елена сейчас спросит: «А что там на улице сказала твоя мать и что ты ей ответил, и почему после твоих слов все вдруг стали улыбаться?» Он боялся этих вопросов, напряженно ждал их и не знал, что ответить… Сказать правду, соврать или обратить все в шутку? Нахмурив брови, сказать, что ей не обязательно все знать?.. Они стояли позади дома под большим гранатовым деревом, увешанным недозрелыми плодами. Елена дотрагивалась до них кончиками пальцев, кожей ощущая их шершавую твердость. Арсен хотел начать рассказ о том, как красиво цветет гранат, но раздумал. Очень уж утомительно было долго держаться на фальшивой ноте. Елена, однако, сама спросила:

— А правда, что гранат красиво цветет?

— Да, очень.

Елена коротко, но испытующе смотрела на Арсена.

— Ты, наверное, устал? Пойдем в дом?

Арсен опешил:

— Ты хочешь в дом?

— О Господи… — рассмеялась Елена. — О чем ты думаешь?

— О чем?

— Я не знаю, по-моему, тебя что-то тревожит. Что-нибудь случилось? Ведь, кажется, все было нормально!

— Конечно, нормально! А как еще должно быть?

— Ну, пойдем? Постой, я сейчас сорву несколько огурцов, люблю прямо с грядки!

Она нагнулась, поворошила широкие листья, прикрывающие грядки, сорвала штук пять крупных огурцов и, прижимая их к груди, вернулась к Арсену.

— Меня не будут ругать?

— Будут, — сказал он серьезно. — За то, что мало сорвала, и еще за то, что не умеешь выбирать огурцы.

— Как не умею? — возмутилась Елена. — Смотри, какие крупные, сочные!

— Вот-вот, сочные, сплошная вода и семечки. Они же перезрели! Ты вообще ни черта не умеешь делать!

— Я?.. Не умею? Ну-ка повтори!

Арсен привлек ее к себе и поцеловал в висок.

— Ты — чудо, моя Елена! Маленькое синеглазое чудо.

— Вот это уже деловой разговор. Ну, пошли?

— Пошли, — кивнул он, чувствуя, как волна тревоги медленно его отпускает.

«Да и что, собственно, случилось? — думал он. — Старая женщина сказала то, что действительно чувствовала. Она ведь тоже по-своему права. Лена это поняла раньше меня…»

Уже у самого дома Елена опять остановилась.

— Ой, какая прелесть! Это ваш теленок?

— Ну а чей же, по-твоему?

Она сунула огурцы Арсену и подбежала к полугодовалому теленку с белой звездочкой на лбу, опустилась перед ним на корточки.

— Бычок ты мой маленький, какие же у тебя большие и грустные глаза. Обидели тебя, привязали к этому столбу, а тебе порезвиться хочется, побегать по двору. — Она ласково провела ладонью по плоскому лбу теленка, почесала за ушами. Теленок изогнул шею и достал шершавым языком ее руки. Елена подставила ладонь, теленок стал жадно лизать, от удовольствия даже зажмурился.

— Вкусно?

— Вкусно. От него парным молоком пахнет!

— Ну ладно, Лена, ты еще успеешь с ним наиграться, он у нас парень лихой. Возьми свои огурцы, пойдем.

В дом они вошли вместе. В разных концах довольно просторной комнаты сидели домочадцы — на стульях, на тахте, на старомодном диване с высокой спинкой. Трудно было сразу определить, разговаривали они до этого или молчали. Но вид у всех был примерно такой, какой бывает у людей, собравшихся в ожидании, когда привезут из больницы гроб с покойником. Елена с ходу подошла к свекрови и показала огурцы:

— Мама, посмотрите сами, разве я плохие огурцы нарвала? Арсен говорит, что я не умею выбирать!

Мать, естественно, не поняв ни слова, растерянно повернулась к дочери за помощью. Арфик, смеясь, перевела ей слова Елены. Лицо матери мгновенно расцвело широкой улыбкой. В порыве нахлынувшей нежности она обхватила Елену за плечи и привлекла к себе.

— Арсен не знает, бала джан . Что он понимает в таких делах? Это самые лучшие огурцы в огороде.

Арфик перевела эти слова Елене.

Наблюдая эту сценку, Арсен почувствовал себя счастливейшим из смертных.

— Ну, скажешь тоже… не знает, — проворчал он с притворной сердитостью.

— А я знаю, как по-армянски «не знает»! Чгитэ! Верно? — под общий смех сообщила Елена. — Арсен меня учит армянскому.

Арсен наблюдал за тем, как теплые благожелательные улыбки уверенно расцветают на лицах сестры, отца, матери, Мушега, даже детей.

Появление Елены в этой комнате, казавшейся тесной и темной от множества людей, словно осветило лица и каждый угол помещения. И в то же время Арсен чувствовал себя сбитым с толку. Елена так просто и так естественно назвала свекровь мамой, будто та ее родила, и так непринужденно заговорила об этих злополучных огурцах, что заставила всех смеяться, хотя Арсен мог поклясться, что минуту назад им было не до смеха. Нетрудно было догадаться, что в известной мере Елена играла, лицедействовала (без этого, вероятно, не обойтись), но играть так, чтобы включить в эту игру остальных, заставить их подыгрывать ей… Это сбивало его с толку, и, надо признать, впервые в жизни он понял, что можно чувствовать себя одураченным, радуясь этому… «Но вот что любопытно, — размышлял Арсен про себя, — неужели Елена, играя, обманула всех взрослых людей, поживших на свете и уж наверняка кое-что знавших о жизни? Ведь никто из них не принял всерьез то, что она так запросто назвала свекровь мамой, ибо все знали, что она отдает дань общепринятому, равно как знали и то, что огурцы действительно не самые лучшие в огороде. Да и само появление Елены в комнате… то, что она так просто подошла к матери и с притворно обиженным видом сообщила о том, как Арсен отозвался о ее умении выбирать эти самые огурцы… В чем же дело?» А дело было в том, что ее игра никого не обманула. Просто, как все умные, добрые от природы люди, они почувствовали, что Елена сознательно, поскольку другого пути не было, открыто, не таясь, доверилась именно этой, каким-то шестым чувством разгаданной ею, природной доброте этих людей, почти уверенная (иначе не пошла бы на такой риск, хотя бы из опасения показаться пустой и легкомысленной), что они не только правильно поймут, но и примут ее игру. И не ошиблась.

Однако в ту же минуту игра закончилась, за ее дальнейшей ненадобностью.

— Если она не побоялась поехать за моим сыном в такую даль, значит, она настоящая, — сказала мать, как бы подводя итог всему тому, что произошло в течение последнего часа.

И сразу все встало на свои места: женщины и мужчины облегченно вздохнули, расправили плечи, словно наконец-то сбросив с себя тяжелый груз напряженности, который несли до сих пор. Встали, принявшись за хлопоты по приему гостей. Благо день был воскресный, соседи рано возвращались с полей, и те, кому было по пути, не спеша сворачивали во двор однорукого Мисака, чтобы поздравить с приездом сына, посмотреть на сноху (весть о ней каким-то совершенно непонятным образом мгновенно разнеслась по всему селу). Приходили молодые, старые. Одни радушно улыбались при виде синеглазой красивой русской снохи, другие недовольно поджимали губы, а были такие, что вспоминали сноху Кютунц Ивана. Но тут уже ничего нельзя было поделать: не захочешь, а вспомнишь, потому как она, эта сноха, — жена его сына Шахназара, — тоже была издалека и звали ее Наташей. Жила эта самая Наташа в городе Челябинске, где проходил свою армейскую службу Шахназар. Там-то они и встретились и вместе же приехали в село. Иван на радостях закатил такую свадьбу, что сельчане по сей день вспоминают ее, хотя с тех пор прошло без малого пять лет. Прожили в согласии где-то полгода, но сноха чахла с каждым днем, подумывали даже, что она больна какой-то скрытой болезнью. А через полгода, неожиданно для всех, даже для Ивана и его жены тети Баджи, вдруг собралась и уехала к себе в город. На автостанцию в райцентре Наташу проводил ее муж Шахназар. После сельчане при удобном случае спрашивали его:

— В конце концов, что же случилось, почему она уехала?

Шахназар, пожимая плечами, говорил с грустной усмешкой:

— Говорит, не выдерживаю деревенскую жизнь…

— Чего не выдерживала, ты хоть спрашивал?

— Спрашивал, как не спрашивал.

— Ну и что?

— Не выдерживаю, говорит. А что не выдерживает, сама не знает. Все не выдерживает. И люди здесь не такие, и моря нет, и хлеб не тот, и вода не та.

— А какие тут люди? Вроде обыкновенные: голова, два уха, ну и… все остальное.

— Дикари мы, в каменном веке живем, говорит, цивилизации нет, хлеб недельной выпечки жуем.

— Недельной? Это она верно заметила. А ты бы сказал: мол, в соседнем селе пекарню строят, скоро хлеб будут поставлять на машинах, каждый день. Или говорил, тоже не помогло?

— Говорил… да что там, говори — не говори, раз не нравится, значит не нравится.

— Стало быть, вы ругались?

— Ругались, как не ругались. Тихо ругались.

— Как это, тихо ругались?

— Она нас учила жить по-своему, а мы ее — по-нашему. Вот и ругались тихо.

Сельчане почесывали затылки: сто лет жили, хлеб сеяли, скот выхаживали, скалы долбили, чтобы воду добыть, сады разводили, земле челом били до седьмого пота… Думали, так надо жить, и детей своих приучали к тому же, а выходит, ошибались: не так жили, без цивилизации, теплой уборной не было — вот в чем беда наша!

Вот эту самую Наташу и воспоминали сейчас сельчане, потягивая чай с конфетами. Вслух, правда, об этом не говорили, чтобы не обидеть хозяев, но на ум приходила именно она. Женщины разносили чай, принимая поздравления односельчан, которым тут же давали листок бумаги, на котором под диктовку отца Арфик писала текст приглашения на свадьбу. Приглашение принимали, не читая, засовывали в карман и спрашивали:

— Когда?

— В среду.

— В среду можно. — И опять принимались за чай.

Пили много, по три-четыре стакана за присест, пока рубаха на груди да лопатках не взмокнет дочерна; после этого стакан переворачивали, оставляя его на блюдце вверх дном, что означало: все, напились, больше не требуется. Потом степенно надевали шапки и уходили.

Елена несколько раз порывалась тоже разносить чай, но женщины не дали.

— Ты еще успеешь намаяться, лучше отдохни с дороги, поднимись наверх и выспись хорошенько.

Елена не противилась, но идти отдыхать отказывалась, интуитивно догадываясь, что, хоть советуют они совершенно искренне (у нее действительно был очень усталый вид), если она оставит гостей и поднимется спать, это может произвести на всех неблагоприятное впечатление. Если бы ее спросили, почему она так думает, она, вероятно, не смогла бы ответить более или менее вразумительно (ее «шестое чувство» сегодня хотя и действовало с некоторой перегрузкой, но срабатывало безотказно).

Поздно вечером молодые, почти насильно выпровоженные матерью, поднялись наконец к себе. Едва успев лечь, Елена мгновенно уснула, сумев лишь произнести:

— Господи, до чего я устала…

Утром она сквозь сон услышала голоса. Открыла глаза, машинально потянулась было к Арсену, но его на месте не оказалось. Она прислушалась — голоса доносились со двора. И были они какие-то смутно-тревожные, особенно громко звучал мальчишеский голос Гришика.

Елена быстро оделась, вышла на веранду, посмотрела вниз во двор, но увидела лишь Арсена, неторопливо поднимавшегося по лестнице. Он был чем-то расстроен.

— Уже встала? — спросил он, силясь улыбнуться. — Поспала бы немного. Еще рано, только начало седьмого. — Он поцеловал ее в щеку, но поцелуй получился какой-то машинальный. — Иди еще поспи, Лен.

— Я уже выспалась, — ответила она коротко, изучающе глядя на него. — Там что-то случилось?

Арсен с напускным равнодушием пожал плечами:

— Да пустяки. Ночью теленок запутался в веревке и чуть не отдал концы.

— Как запутался? Спасли?

— Нет, спасти не удалось, прирезали.

— Ой… Да ты что? Как это?

— Да ты не думай, Лен, все равно его завтра к свадьбе собирались прирезать. Ну, днем раньше, днем позже, какая разница… Ты что, плачешь? Да тебя же засмеют, если узнают!

— Бедненький, он был такой красивый, доверчивый… — Елена всхлипнула, отвернулась и прошла в комнату.

Арсен пошел следом, сказал, ласково поглаживая ее плечи:

— Да ну, глупости, Лен, теленок как теленок, твоих слез не стоит. — Он ткнул пальцем в Машку-неваляшку, что стояла на подоконнике, она тренькнула и легла на бок, опять тренькнула и встала. — Видишь, даже Машка над тобой смеется.

Лена посмотрела на Машкину румяную мордочку с круглыми озорными глазами и улыбнулась.

— Но ведь ты тоже был расстроен, я видела, когда ты сейчас поднимался, — сказала Елена, принимаясь расчесывать волосы перед зеркалом. И в зеркале же увидела, как у Арсена слегка, почти незаметно, дрогнули брови.

— Фантазерка ты, Ленуль, — сказал он ворчливо. — Послушай, хочешь я тебе село покажу? Мне к директору нужно съездить, отчитаться. Хочешь?

— Хочу!

Они спустились во двор, Елена обогнула дом.

— Пойдем, позавтракаешь…Ты куда?

— Пойду поздороваюсь, — сказала Елена, не оборачиваясь. В этот момент Гришик выскочил из дома и побежал к ней, словно давно ее подстерегал.

— Гришик, здравствуй, родненький, со вчерашнего дня не виделись! — Елена обвила рукой шею мальчика. Гришик охотно прижался к ее боку и пошел рядом. — С сегодняшнего дня мы начнем друг друга учить: ты меня армянскому, я тебя русскому, ладно?

— Да, — обрадованно кивнул Гришик.

Мушег и отец Арсена возились под большим тутовым деревом позади дома.

На нижней ветке дерева висела, привязанная за заднюю ногу, полуосвежеванная туша теленка.

— Доброе утро, — приветствовала их Елена.

Мужчины, обернувшись к ней, заулыбались.

— Доброе утро, Елена, — сказал Мушег. — Почему так рано встали?

— Я прекрасно выспалась. — Она взглянула на тушку теленка. — Бедный малыш! Как же это случилось? Веревка, наверное, короткая была, да?

Арсен на армянском сказал отцу, что Елена плакала. Тот засмеялся, посмотрел на Елену, покачав головой, что-то сказал.

— Отец говорит, для того скотину и держат, чтобы при необходимости ее использовать; если из-за каждого теленка плакать, слез не хватит, — перевел Арсен.

Дед Мисак был от природы человеком стеснительным, он немного знал по-русски, но не настолько, чтобы вступать в разговор, поэтому предпочитал либо молчать, либо говорить на армянском.

— Нет, айрик, если бы я его вчера не видала, мне не так жалко было бы, — сказала Елена. — Вчера я подходила к нему, гладила, и он меня лизнул в руку, я даже сейчас чувствую теплую шершавость его языка…

В этот момент к ним подошла тетка Ануш, высокая, сухая, с поджатыми тонкими губами, она принесла и поставила перед Мисаком ведро воды, даже не взглянув на Елену, которая, впрочем, заметила это, но, обращаясь к ней, сказала просто:

— Доброе утро, тетя Ануш!

Та лишь что-то пробурчала в ответ, не разжимая губ, и, повернувшись, пошла было прочь, но, отойдя на несколько шагов, оглянувшись, сказала по-армянски:

— Гришик, не стой там, иди домой!

— Э-э-э, почему? — воспротивился мальчик. — Я не хочу домой.

Мушег недовольно взглянул на Ануш.

— Он нам помогает здесь… а что дома будет делать? Гришик, возьми у деда кружку и полей мне на руки.

Елена с недоумением смотрела то на Мушега, то на уходившую недовольную тетку, то на Арсена. Последний делал вид, что ничего не замечает, стараясь не глядеть на Елену. Потом решительно сказал:

— Ну что, пойдем, Лена? Иди позавтракай, и пойдем.

— Пока не хочется.

— Тогда пойдем.

— Куда это вы собрались? — спросил отец.

— Хочу показать ей село, да и мне надо к директору зайти. Ну, пошли?

Елена повернулась к Арсену, посмотрела на него чуточку дольше, чем надо, потом сказала:

— Пойдем, только переоденусь.

Вернувшись в свою комнату, Елена остановилась в дверях и задумчиво посмотрела вокруг. Уже знакомая со вчерашнего дня смутная тревога опять начала окутывать ее сердце…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Тот же выгоревший «газик», за рулем которого на этот раз был Арсен, — это была его служебная машина, — медленно выехал со двора. Елена сидела рядом с мужем и во все глаза смотрела в окно.

— Ты куда-нибудь спешишь? — спросила она.

— Не очень. Ты хочешь посмотреть село?

— Интересно же…

— Тогда поедем на малой скорости. — Он повернул руль вправо, вывел машину на широкую, всю в ухабах и лужах улицу. — Это вот наша, так сказать, центральная улица.

— Вот эта? А как она называется?

— Никак. Просто улица. Не называть же Невским проспектом!

Солнце только что выглянуло из-за ближней горной гряды, позолотив дома и склоны далекого Мрава-сар . Косые теплые лучи били в переднее стекло машины. Елена невольно жмурилась и морщила нос, чтобы не чихнуть. По обеим сторонам «центральной улицы» причудливо перемежались одно- или двухэтажные добротные каменные дома и приземистые, построенные еще в начале века глинобитные мазанки с подслеповатыми, крохотными, как верблюжий глаз, оконцами. Перед каждой мазанкой был тонир, напоминающий игрушечный вулкан с кратером, полуметровым конусом возвышающимся над землей.

— Постой, что это? — спросила Елена.

— Тонир.

— Что?

— В них пекут хлеб.

— Как? В этих ямах?

— В них разжигают огонь, и когда стенки раскаляются, на них лепят тесто. Ты же вчера ела.

— А я думала, их пекут в печах, как в русских деревнях! А можно посмотреть? Ты мне обязательно покажешь, да? — Но тут ее внимание привлекло другое. — Ой, Арсен, посмотри, ослик! Живой ослик! Настоящий! Какой симпатичный!

Возле покосившегося, с закопченной дверью хлева стоял серый с белым брюхом ослик и беззвучно постукивал метелкой хвоста по задним ногам.

Он был привязан к валявшейся на боку повозке без колес. Тут же, в пятнадцати шагах от ослика, возвышался недостроенный Дом культуры, вполне современной постройки, немного даже щеголеватое архитектурное сооружение, выложенное розовым местным туфом. И самое странное было то, что рядом с этими мазанками, арбой, тонирами, осликами оно не смотрелось как нечто чужеродное, а вполне гармонировало с ними. Куда бы ни глянула Елена, повсюду видела эту прелестную смесь добротной национальной архаики и прочной, устоявшейся современности. Вот она, современность — ползет по тесной улочке, лязгая гусеницами, в солярочном чаду в образе мощного бульдозера, на повороте едва не зацепив симпатичного ослика, но вовремя свернув в сторону.

Водитель бульдозера, загорелый до черноты парень, в соломенной шляпе и зеленой безрукавке, приветственно помахал Арсену. Бойко проскочила перед самым носом машины розовощекая старушка в красно-синем живописном национальном одеянии, неся на плече плоское деревянное корытце, в котором двумя стопками возвышались круглые, с румяной корочкой, только что испеченные хлебцы, душистый аромат которых Елена почувствовала даже на расстоянии. Арсен притормозил машину.

— Бабушка Майко, куда же ты лезешь под колеса? Умирать тебе еще рано!

Старуха, повернувшись, пригляделась:

— Вуй, Арсен? Это ты? Гости у меня, сынок, тороплюсь. — Позвякивая серебряными монетами, свисающими на лоб из-под черного головного платка, старуха подошла к дверце машины. — Здравствуй, бала! — поздоровалась она с Еленой и как-то неловко выдвинула вперед плечо с корытцем. — Возьми парочку, сынок, еще горячие, с сыром поешьте.

— Спасибо, бабушка Майко, хватит и одного, — сказал Арсен, взяв хлеб.

Но старуха настояла на своем, пришлось взять второй.

— Спасибо, бабушка, — сказала Елена, с ходу отламывая большой кусок обжигающего пальцы ароматного хлеба. — Умереть можно, до чего вкусно пахнет!

Когда немного проехали, она спросила:

— Ты ей заплатил?

— За что? — не понял Арсен.

— Как за что? За хлеб, конечно!

— Да ты что, Лена?! Так и обидеть старушку недолго.

— Чем обидеть? Разве она не продавала хлеб?

— Да нет же!

— А чего она ходит по улице с корытцем?

— Просто у нее нет тонира, она к соседке ходила печь. И вообще, Лена, запомни: если встретишь женщину и она предложит тебе свежевыпеченный хлеб, не смей отказываться — обидишь…

— Вот это да! — восхитилась Лена. — Просто чудесный обычай. У нас такого нет! — Она откусила хлеб и, зажмурившись от наслаждения, даже застонала: — М-м-м…

…Колючие зеленые изгороди из зарослей ежевики и дикого терна, а рядом — аккуратненькие, крашеные, с заостренными концами штакетники, по ту сторону которых плодовые деревья — тутовые, орех, гранат и, конечно, кусты винограда.

— Как тут много винограда! — воскликнула Елена.

— Да, почти в каждом дворе, — кивнул Арсен, — в иных домах раньше до восьмисот литров вина получали.

— Как?! И все выпивали? — У Елены даже глаза округлились. — Все сами?

Арсен сказал улыбаясь:

— Не бойся, Лена, пьяниц у нас не водится. Даже пьяные — редкость.

«Газик» остановился у большого двухэтажного здания, отделанного все тем же розовым туфом.

— Ну вот мы и приехали, — сказал Арсен, вылезая из машины. — Здесь наша дирекция.

У подъезда стояла новенькая «Волга» песочного цвета, сверкающая лаком и никелем, а чуть в стороне от нее привязанная к дереву оседланная лошадь лениво помахивала хвостом, отгоняя донимавших ее оводов. Двое мужчин о чем-то разговаривали, стоя по обе стороны от мотоцикла с коляской.

— Пойдем, — позвал Арсен Елену.

— А может, я тебя здесь подожду? — робко проговорила она, косясь на мужчин.

— Должна же ты познакомиться с людьми!

Елена нехотя вышла из машины. Один из мужчин кивком поздоровался с Арсеном и, пройдясь оценивающим взглядом по Елене, куда-то заспешил. Другой, рослый, богатырского сложения, примерно одного возраста с Арсеном, одетый в солдатскую гимнастерку с закатанными рукавами, покачивая саженными плечами, направился к ним.

— С приездом тебя, — сдержанно сказал он и, растягивая губы в улыбке, пожал Арсену руку. — Ну, как съездил? Вижу, с пользой… — мужчина кивнул в сторону Елены.

— Познакомься, Лена, это Рубен Григорян, наш бригадир виноградарей.

Рубен сверху вниз нерешительно поглядел на Елену, не зная, как пожать ему эту протянутую хрупкую ручонку, чтобы ненароком не повредить ее, потом все же рискнул и легонько пожал.

— Как у вас дела? — спросил Арсен.

— Да вроде все нормально. Ты еще не был в бригадах?

— Нет, только собираюсь. А как там мой молодняк у Большого оврага?

— Хорошо, — заулыбался Рубен, — лоза прет вовсю! У тебя рука легкая, Арсен, добрый будет урожай у Большого оврага.

— Ну, это еще не скоро. Директор у себя?

— Полчаса назад уехал.

— Куда? Вон же его «Волга».

— Он на «уазике» уехал.

— Значит, он где-то здесь, недалеко. Ладно, мы поедем.

— Где тебя ждать?

— Я сейчас на Большой овраг, а оттуда проедусь по бригадам. Во второй и встретимся.

Рубен кивнул и пошел к своему мотоциклу.

— Поехали, Лена, — сказал Арсен, беря ее за руку.

— А далеко ехать? — спросила она, садясь рядом с мужем.

— Минут десять.

Все эти десять минут машина шла все вверх и вверх по каменистой дороге, серпантином вьющейся по склону. На одном из поворотов Елена обернулась назад и увидела село. С этой высоты оно выглядело игрушечным: белые кубики домов издали казались пришитыми друг к другу зеленью деревьев.

— Ну и дорога же тут! У меня даже голова закружилась.

— Привыкай, Елена, и чем скорее, тем лучше.

Справа от обочины, на вершине холма, стоял обелиск.

— А вон там что? Братская могила? — спросила Елена.

— Здесь увековечена память наших односельчан.

Арсен подрулил машину к высокому обелиску из серого гранита. По сторонам его подножья стояли две большие каменные чаши, в которых двумя огромными неувядающими букетами цвели розы.

Они вышли из машины, остановились у обелиска. Елена хотела прочитать надпись, но она была на армянском языке.

— Что там написано? Переведи, пожалуйста.

— Как обычно: «Вечная память павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины в годы Великой Отечественной войны»… Понимаешь, из нашего села ушли на фронт триста шестьдесят четыре человека, среди них четыре девушки. Вернулось только сорок два. Все четыре девушки тоже погибли. Вот такая выходит штука, Лен…

— Какой ужас… — тихо произнесла Елена. — Из такого маленького села…

— В те годы село было еще меньше. Так что почти все мужское население полегло. Из одной семьи на фронт ушли семь братьев, шестеро из них не вернулись, в другой семье погибло пять человек, в третьей — четверо, и так далее.

Елена подавленно смотрела на обелиск. Арсен ее не торопил.

— Просто уму непостижимо, за тысячи километров от фронта.

— Война была везде, Лена, по всей стране.

— Господи, неужели это может повториться? Люди в мире как будто обезумели. Возьмешь в руки газету, а от нее на тебя атомной войной пахнет, страшно даже… Как ты думаешь, война может быть?

— Ты представляешь, недавно сон видел: будто вот оттуда, со стороны Мрава-сар, вдруг появляются самолеты, не один, не два, а много, очень много. Крылья у них блестят, сверкают от солнечных лучей, потом начинают сбрасывать бомбы, горят дома, пшеничные поля, все вокруг горит. Крик и плач, неразбериха, и, представляешь, бомбят-то наши, советские истребители бомбят, свои — своих же граждан, ужас какой-то… Вот такой страшный сон видел. По поводу войны я думаю, что, наверное, у человечества все-таки хватит ума не начинать ее. Во всяком случае надо постараться, чтоб ее не было.

— Баба Оля мне много рассказывала про войну, про оккупацию, про свою подпольную работу, о расстрелах, которые учиняли фашисты. И знаешь, часто вспоминала про того спасенного грузина. «Где-то он сейчас, жив ли, нет ли?» Переживала как о родном сыне. — Елена потерла лоб, пытаясь поймать утерянную нить разговора. — О чем это я? Да! Вот сейчас я смотрю на этот памятник, вспоминаю рассказы бабы Оли — и такими мелкими, смешными кажутся наша каждодневная суета, склоки, скандалы из-за тряпок, из-за разбитой чашки, из-за лишнего рубля… Разве гибели стольких людей мало, чтобы те, кто уцелел, стали добрее, чище?!..

Арсен смущенно пожал плечами.

— Не знаю, Лена, это слишком сложный вопрос, чтобы на него ответить с ходу… Ну что, поедем дальше?

Елена молча повернулась и пошла к машине.

Арсен остановил машину на обочине. Впереди стоял новенький «уазик» без тента. Директор совхоза не любил ездить под тентом, не выносил запаха перегретой на солнце прорезиненной ткани.

— Лена, ты выйдешь или хочешь отдохнуть в машине?

— Ну что ты! — Елена поспешно вылезла. — Ах, какой воздух! Мятой пахнет! — Она взяла Арсена под руку. — Ну, показывай!

— Что показывать? Все перед тобой. Отсюда начинается мое хозяйство.

В первую минуту Елена была разочарована. Перед ней раскинулось поле, одним краем взбегая вверх по довольно крутому склону и теряясь где-то за гребнем горы, а другим — уходило вниз, к подножью, сливаясь с редколесьем. Поле было распахано, его разрезали прямые, как по линейке, ряды молоденьких саженцев с только что поднявшимися первыми, еще неокрепшими, ломкими веточками, с крохотными букетиками нежных бледно-зеленых, пока не набравших силу, листочков на них.

— Вот они, малышки! — сказал Арсен, разведя руки так, словно собрался заключить в объятия всех «малышек» разом. — Ну как, Лена, хороши? Тебе нравятся?

— А что это?

— Мой новый сад! Мы его осенью посадили. Здорово, правда?

— Здесь будет расти виноград?

— Года через три получим первый урожай. Отменный будет виноград. И самое интересное, Лена, здесь только аборигенные сорта.

— Какие? Что такое — аборигенные сорта?

— То есть местные. Их давно забросили…

— Почему? Они были плохие?

— Замечательные! Только, понимаешь, у них выход был небольшой.

Елена была в отчаянии.

— Господи, что такое «выход»?

Арсен растерянно посмотрел на нее, потом, сообразив, в чем дело, расхохотался.

— Ты что же, хочешь в первый же день все сразу узнать?

— Да, хоть немножко… Ты так увлеченно говоришь об этих палочках, что завидно становится…

— Это не палочки, а саженцы… Что же ты хочешь знать?

— Ну вот хотя бы… зачем ты посадил эти самые, ну, местные… как ты сказал? Або… ригенные. Зачем ты их посадил, если у них… опять забыла… да, выход небольшой? А где он, этот выход, — не знаю. Смотрю вот на саженцы — все вроде целенькие, никакого выхода…

Все это было сказано Еленой с таким наивным простодушием и с таким искренним страданием из-за незнания столь простых вещей, что невольный смех, рвавшийся из Арсена, замер, так и не выбравшись на волю.

— Когда-нибудь я все подробно объясню, Лена, ты только не спеши. А сейчас давай-ка я тебя познакомлю с директором нашего совхоза Габриелом Балаяном, вон он идет к нам, — Арсен кивнул в сторону грузного мужчины в чесучовом костюме, спускавшегося по склону между рядами саженцев.

— Он больше похож на учителя литературы, — прошептала Елена, норовя спрятаться за спину мужа. Но Арсен, посмеиваясь, выталкивал ее вперед. Директор подошел, поздоровался с Арсеном, потом вопросительно посмотрел на Елену.

— Вы…

Елена ошеломленно глянула на Арсена. Тот улыбнулся и представил ее:

— Знакомьтесь, Габриел Арутюнович, моя жена Елена.

Директор совхоза смешался.

— О, черт, совсем из головы вылетело! Мне же сказали, что ты из отпуска вернулся с красоткой женой. Ну, поздравляю! — И неожиданно заговорил на русском языке, но с акцентом: — Здравствуйте, очень рад. Надеюсь, вам у нас тоже найдется подходящее дело. Но об этом говорить рано, пока осваивайтесь… — Он озабоченно взглянул на часы. — Послушай, Арсен, меня вызвали в райком, так что поговорить не удастся, срочно еду. Вечером, если вырвусь пораньше, встретимся.

Он повернулся к Елене:

— Ну, как вам нравятся наши места?

Елена ответила, что места бесподобные, в жизни не видела такой красоты.

— Вот поживете у нас, не то увидите. — И директор обратился к Арсену: — Ты ее почаще выводи в горы, пусть привыкает к ним.

— А разве здесь не горы? — удивленно сказала Елена, вызвав смех у обоих мужчин.

— Здесь не совсем горы, — сказал директор, показав рукой на горы в лиловой дымке, окружавшие село, издали напоминая мгновенно застывшие океанские волны. — Вам надо поехать вон туда. — Он снова посмотрел на часы и сказал уже деловым тоном: — Ну что, Арсен, прошелся я сейчас между рядами… Тебе не сказали, что я сюда часто стал приезжать?

— Я еще никого не видел. Ну, как вам наш молодняк?

Балаян немного подумал, потом сказал, посмеиваясь:

— Помнится, год назад я обещал рекомендовать тебя на свое место, когда уйду на пенсию. Помнишь?

— Ну?

Ответил он, почему-то обращаясь к Елене:

— Так вот, Елена, скажите своему мужу, нашему главному агроному, что я не буду рекомендовать его на свое место.

— Почему? — упавшим голосом спросила Елена, но, посмотрев на Арсена, удивилась: тот безмятежно улыбался, как будто страшное директорское сообщение его не касалось.

— Это грех, Елена, большой грех! — продолжал директор, шутливо подняв указательный палец. — Кстати, Арсен, как продвигается твоя диссертация?

— Никак, застрял на одном месте, дальше не идет. Да и некогда этим заниматься.

— Некому тебя подтолкнуть, вот что! Елена, займитесь этим вопросом.

— Конечно… — ошарашенно пробормотала Елена, ничего не слышавшая ни о какой диссертации. И вообще, весь этот разговор был для нее что темный лес. Но одно она все же запомнила: директор уходит на пенсию, но почему-то отказывается рекомендовать Арсена на свое место, хотя, кажется, не со зла…

— Что значит «грех»?

Директор стал с ними прощаться. Арсен с Еленой дошли до его машины. Когда «уазик» скрылся за первым поворотом, Арсен взял жену под руку.

— Ну, как тебе наш директор? Деловой мужик, правда?

— Кажется, он немного хромает, — заметила Елена. — Он что, был на фронте?

— Нет, он же молодой для фронта. Он на другом фронте был.

— На каком же? — удивилась Елена.

Арсен неожиданно улыбнулся.

— Это случилось во время срочной службы в армии. В кузове грузовика были ящики со снарядами. Водитель резко затормозил, чтобы увернуться от какой-то ямы, один из ящиков упал Балаяну на ногу и сломал берцовую кость. На том и закончились героические подвиги нашего директора. Впрочем, он тогда был еще юным мальчиком, только окончил школу. С тех пор не выносит, когда его спрашивают об этом. Он даже на комиссию не пошел, хотя мог получить удостоверение инвалида, получать военную пенсию, — у него одна нога на пару сантиметров короче другой.

— Он тоже здешний, ваш односельчанин?

— Да, а что, непохоже?

— Он хорошо говорит по-русски, почти без акцента.

Арсен объяснил, что Габриел Балаян был одним из первых целинников, долгое время работал в Кустанайской области. Там набрался хорошего опыта в животноводстве, потом его вновь потянуло в родные края. Он вернулся в Тонашен, несколько лет заведовал фермой. Колхоз тогда был полностью развален. Четыре послевоенных председателя очень постарались, чтобы довести его до нищенского состояния. А ферма при Габриеле Балаяне стала процветать, укрепилась трудовая дисциплина, увеличилось поголовье скота, повысились надои. Последних двух председателей он не подпускал к ферме и все делал по-своему. А им это и надо было: на каждом собрании в районе или области они отговаривались так: «зато у нас ферма образцовая». В конце концов председателем избрали Габриела Балаяна. А через год, когда колхоз преобразовался в совхоз, он стал директором.

— Мужик он, конечно, толковый, грамотный, хотя виноградарство для него — сплошная темень, а это — главная отрасль нашего хозяйства. Да тебе, наверное, это неинтересно, Лена, — спохватился Арсен.

— Почему неинтересно?! — удивилась Елена. — Мне интересно все, что связано с тобой. Я, правда, тоже в ваших делах не очень… А как он к тебе относится?

— Ты это о чем?

— Да вот он почему-то не хочет тебя на свое место рекомендовать, — начала Елена улыбаясь, но тут же осеклась. — Чего ты смеешься?

— Ленуль, он не собирается на пенсию, а я — на его место. Просто он вбил себе в голову, будто я шибко умный ученый и грешно делать из меня рядового администратора.

— Выходит, он тебя любит?

— Доверяет, — произнес Арсен. И умолк. Он просто не представлял себе, что еще можно добавить к этому емкому слову.

Елена ждала еще каких-либо пояснений от Арсена, но тот замолчал, и она, разочарованно вздохнув, стала смотреть на долину.

Между тем Арсен сказал то главное, что было определяющим в его взаимоотношениях с директором совхоза.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

После окончания сельскохозяйственного института в Ленинграде Арсен вернулся в родные края. Его направили на работу в один из горных колхозов, но там он пробыл всего год — не мог сработаться с тамошним председателем, человеком на редкость трусливым, из-за этого — безынициативным, не терпящим никаких нововведений в своем хозяйстве. Жизненная линия у него была прямая и такая же простая и неприхотливая: с голоду не умираем, план выполняем — и слава Богу, нечего на рожон лезть с новшествами.

Такая линия никак не устраивала Арсена, более того, она мешала ему в работе, так как председатель, не доверяющий никому, кроме вышестоящего начальства, без конца вмешивался в дела Арсена, порой выдвигая самые нелепые требования. Арсен, естественно, отказывался их выполнять, все делал так, как сам считал нужным. Чувствуя себя бессильным перед этим безусым агрономишкой, все более упиравшим на науку, председатель нет-нет да и прибегал к недозволенным приемам: то пугал колхозников тем, что новый агроном скоро оставит их «без куска хлеба», то настраивал против него бригадиров, и те отказывались выполнять его указания. Никакие объяснения, уговоры, доводы не помогали. И однажды, когда председатель, войдя в начальственный раж, обложил его лихим матом, на который был большим мастером, Арсен не сдержался и отвесил ему такую оплеуху, что председателя с трудом откачали.

Кончилось тем, что, разобиженный рукоприкладством агронома, председатель пожаловался в район. Разговор состоялся бурный и не в пользу Арсена. Оно и понятно, Арсен был один, а противников много — кроме председателя еще четыре бригадира — очевидцы «нечеловеческого избиения».

Арсен переехал в свой родной Тонашен и несколько месяцев работал то на тракторе, то на комбайне, то на сенокосе, пока наконец директор совхоза Габриел Балаян, как потом оказалось, с первого же дня приглядывавшийся к нему, не назначил его агрономом, поручив основную отрасль своего хозяйства — виноградарство.

Чутье директора не обмануло: Арсен оказался именно тем человеком, который был ему нужен, — инициативным и настойчивым в своем деле, грамотным и думающим ученым-хозяйственником.

До Арсена виноград здесь выращивали по коловой системе, которая осталась от предков тонашенцев: рядом с кустом забивали кол и к нему привязывали лозу. По предложению нового агронома, перешли к более современному способу, шпалерному. Были уточнены и число ярусов, наиболее подходящее для местных условий, ширина междурядий, оптимальное количество побегов на кусте и еще много других тонкостей, без которых невозможно обойтись при выращивания винограда в производственных масштабах. И уже через год после прихода Арсена урожай с имеющихся площадей увеличился почти на одну треть. Директор довольно потирал руки — такого прироста к урожаю он не надеялся получить и за десять лет!

Однажды вечером Арсен пришел в кабинет директора на втором этаже и с ходу, без лишних слов, заявил:

— Мне надо, чтобы завтра на рассвете в моем распоряжении было двести человек. — Помешкав, добавил: — Желательно больше.

Директор в это время что-то писал. Он неспешно отложил ручку, взглянул на Арсена. Сам прошедший суровую школу казахстанской целины, Балаян понимал: невозможно, это что-то из ряда вон выходящее. Но и Арсена он знал неплохо, не станет тот трубить тревогу по пустякам. Спокойно спросил:

— Двести человек, ты сказал?

— Двести. Если можно — больше. Иначе в этом году мы не получим ни грамма винограда, — так же твердо ответил Арсен.

Подобный случай уже был несколько лет назад, когда Тонашен являлся еще колхозом. Тогда по вине авиаторов, вовремя не прилетевших на опрыскивание, от страшной болезни погиб весь урожай винограда. После этого, чтобы впредь не зависеть от авиаторов, колхоз закупил четыре тракторных опрыскивателя.

В этот год случилось то же самое. Болезнь охватила несколько десятков кустов. Через пару дней делать что-либо будет уже поздно — эта болезнь распространяется с быстротой чумы.

На рассвете в распоряжении Арсена было двести двадцать человек, почти все трудоспособные сельчане. Сразу начинать опрыскивание было нельзя, от него не было бы никакой пользы, да и для этого не нужно столько людей. Требовалось сперва закончить земляные работы, которые в обычных условиях продолжаются недели три. Двести и более затребованных Арсеном человек нужны были для того, чтоб ускорить эти операции и закончить их в течение одного-двух дней.

Что и было сделано. Потом между рядами пустили опрыскиватели, и урожай удалось спасти.

И тогда директор, окончательно убедившись в надежности своего агронома, полностью доверился ему, не вмешиваясь в его дела, и со спокойной душой переключился на другие отрасли своего хозяйства. Доверился настолько, что прошлой осенью, когда Арсен сказал, что хочет заложить двадцать гектаров новых виноградников, на которых думает возродить аборигенные сорта столового винограда, некогда возделываемые на этих землях, а теперь забытые из-за их малого выхода, директор не стал с ним ни спорить, ни отговаривать. Спросил только (мысленно дав свое согласие):

— Зачем тебе это? Из спортивного интереса, что ли? Или ради престижа — мы, мол, возродили? Не проще ли взять уже опробованные сорта?

Арсен ненадолго задумался.

— Перспектива, — сказал он. — Я о ней подумал.

Директор внимательно взглянул на него и признался:

— Не понял. Что ты имеешь в виду?

— Вот вы говорите насчет спортивного интереса.

— Ты что, обиделся?

— Не в обиде дело. Просто ради спортивного интереса не стоило бы идти на более или менее значительные затраты. Я тоже понимаю — экономика есть экономика и с ее законами положено считаться.

— Дельная мысль, — усмехнулся директор. — Я вижу, ты затеял этот разговор неспроста. И уж наверняка кое-что обдумал. Давай-ка выкладывай свои доводы.

Речь Арсена сводилась к тому, что со временем — возможно, не завтра и не послезавтра… На что директор нетерпеливо сказал: «Не тяни!»

— …государству выгоднее будет сосредоточить производство винограда в руках крупных специализированных хозяйств, таких как, к примеру, хозяйство Самвела Мамунца. Во всяком случае, это было бы рентабельнее, чем распылять его по многочисленным мелким хозяйствам. Если это произойдет, то сравнительно маломощному Тонашенскому совхозу, естественно, придется выращивать столовый виноград. А для этой цели подошли бы местные сорта.

— Я разговаривал с нашими старожилами, — продолжал Арсен, — которые еще помнят об этих сортах. Все отзывались о них с восторгом. Даже если отбросить в сторону старческое: «Вот в наше время…», и то кое-что останется. Это действительно отличный виноград, о нем упоминается и в пособиях по ампелографии. Кстати, из него в свое время изготовили хорошее вино для собственного потребления. Но виноград нам еще нужно довести до требуемой кондиции, а для этого понадобится много времени и труда. Так что мы уже сегодня должны готовиться к такому повороту, чтобы не оказаться на мели.

— Ты его имел в виду, говоря насчет перспективы? — спросил директор.

Арсен пожал плечами.

— Время от времени не мешает на нее поглядывать…

Директор задумчиво поскреб подбородок.

— Да-а, задачку ты поставил, надо признать. У тебя же есть доводы, выкладывай до конца. Я должен знать все!

— Ладно, — улыбнулся Арсен, — есть второй довод в пользу старых сортов. По сравнению с некоторыми зарубежными странами, вы это и без меня знаете…

— Не хитри, я ничего не знаю, — перебил его директор, — не забудь, что я ветеринарный закончил, животновод я, а не виноградарь. Так что говори, а не льсти мне. Так и так я мысленно уже согласен с тобой. Итак, по сравнению с чем-то там… Отстаем, что ли?

— Да, в производстве винограда на душу населения.

— Ну, допустим.

— Так вот, рано или поздно назреет вопрос о резком увеличении его производства. И конечно, о расширении ассортимента. Верно? Значит, к такому повороту тоже нужно готовиться уже сегодня.

— Так, дальше.

— Дальше — насчет качества.

— Да, пожалуй, — произнес директор, пятерней ероша седые волосы. — Нынче мы все на вал упираем, на количество… По-твоему, эти старые сорта могут дать хорошее качество?

— Французы уже дают. Мы ничем не хуже их. Но поработать придется.

— То французы. А где ты возьмешь столько посадочного материала?

— Я видел эти сорта у нас в Тонашене. В некоторых дворах сохранились отдельные кусты. Есть в Неркин-Оратаге, в Мохратаге, в Кармираване. Осенью сам пройдусь по этим местам и буду выбирать. Не откажут, если вы попросите.

— Ладно, так и быть, обещаю.

На этом их разговор закончился. Директор дал добро на закладку новых виноградников, выделив для них участок у Большого оврага. Прощаясь, директор, то ли в шутку, то ли всерьез (его не поймешь), сказал:

— Когда буду уходить на пенсию, на свое место рекомендую тебя. И на душе будет спокойно, и пенсия пойдет на пользу.

— Вы это серьезно? — растерялся Арсен.

— Ты умеешь создавать для себя проблемы лишь для того, чтобы их решать…

ГЛАВА ПЯТАЯ

Они стали подниматься вверх по склону. Арсен внимательно вглядывался в женцы, иногда, сердито ворча, поднимал с земли то сухой черенок, то камешек, а то просто прикасался пальцами к курчавящимся листочкам на побегах. В такие минуты он напоминал детсадовскую воспитательницу, заботливо поправлявшую бантики на головах своих питомцев.

Елена и не заметила, как они поднялись на вершину холма.

— Устала? — спросил Арсен.

— Немножко.

— Это с непривычки, ты еще не научилась ходить по нашему бездорожью. — Он снял с себя пиджак и расстелил на траве. — Посиди немножко. Вон какая вокруг красота.

Отсюда, с высоты, действительно открывалась великолепная панорама, раскинувшаяся на добрых полсотни верст. Глубокая долина, изрезанная прихотливыми изгибами реки Тартар. Внизу по обеим ее берегам стелились огороды приречных сел, а за ними — горные цепи, сменявшие одна другую, теряясь в сизой дымке. На склонах гор четко были видны пашни и поля убранных хлебов, кукурузы, картофеля, огороды… И леса, леса, неохватные, взбегающие по склонам до отмеренной им природой точки высоты, где они внезапно кончаются, а дальше начинаются тучные альпийские луга у подножия Мрава-сар, на которых пасутся невидимые отсюда многочисленные стада крупного и мелкого скота.

— Даже в глазах зарябило, столько красок… — немного удивленно проговорила Елена. — Теперь я понимаю, почему ты не мог оставаться у нас…

— У меня еще и работа, Лена, что бы я делал у вас? — широко улыбнувшись, добавил Арсен. — У вас же не растет виноград.

— Ты тоже присядь. Ты, наверное, очень любишь свою работу?

— Совершенно не представляю себе, — сказал Арсен, садясь рядом с ней, — не представляю, что бы я делал, если б у меня ее отняли… Наверное, жизнь показалась бы мне никчемной… Звучит, правда, громко, но… в общем, ты права, я ее очень люблю.

— А меня? — Лена с веселой шаловливостью обвила руками его шею. — Попробуй скажи, что меня любишь меньше!

— И что ты сделаешь?

Она вдруг прижалась губами к его шее.

— Господи, я, наверное, с ума сойду или наложу на себя руки, если ты меня разлюбишь!..

— Тебя что-нибудь тревожит, Лена?

— Нет, — ответила Елена, задумчиво глядя на долину, до краев наполненную солнцем. — Только бы ты всегда был возле меня… тогда я ничего не буду бояться…

Арсен не ответил, он понял: Лена ничего не забыла, помнит каждую мелочь, хотя и делает над собой усилие, чтобы забыть. Посидев еще несколько минут, он встал.

— Поехали?

— Да! Куда?

— На полевой стан виноградарей.

— А где это?

— Вон там, возле реки.

Взявшись за руки, они стали спускаться к машине. Потом ехали медленно, Арсен время от времени останавливал машину, они выходили и вместе шли вдоль виноградных кустов, прочно державшихся на проволочных шпалерах, протянутых в три яруса. Мощные, скрутившиеся, словно толстые морские канаты, стволы были увешаны крупными кистями дозревающего черного и белого винограда, лишь слегка прикрытого разлапистыми листьями, едва начавшими желтеть здоровой естественной желтизной, хотя до осени был еще месяц. Просто они уже сделали свое дело, остальное было за солнцем.

— Красота-то какая. — Елена в восхищении бегала от одного куста к другому, нетерпеливо прикасалась к тяжелым гроздьям, ощущая под пальцами странную прохладу насквозь пронизанных лучами утреннего солнца ягод.

Арсен задумчиво смотрел на нее, явно чувствуя, что в эту минуту их роднит — его и Елену. Это был почти мистический восторг перед волшебством животворящей Природы, способной создавать подобное совершенство. Это было его, Арсена, собственное чувство, его преклонение перед божеством, именуемым природой. Но преклонение раскованное, высвобожденное Еленой от ежечасных, повседневных бытовых мелочей, как раскаленный уголь от пепла, и возрожденное в своей девственной чистоте.

— Честно говоря, я и сам не знаю ничего прекраснее.

Он, конечно, был прав. Равнодушно смотреть на виноградные кусты было невозможно. В них чувствовалась совершенно особая, своеобразная красота, которую трудно описать словами. Строгая четкость зеленых рядов напоминала четкость воинских полков, замерших перед началом торжественного парада. И в то же время они странным образом ассоциировались в сознании с хороводом озорных детей, играющих в поле, когда ветер треплет их кудри и платьица.

— Эти кусты тоже ты вырастил? — спросила Елена, когда Арсен поравнялся с ней.

— Нет, Лен, они до меня были. Я только привел тут кое-что в порядок. Ладно, поехали дальше.

Через несколько минут они остановились в тени большого орехового дерева. Рядом был крошечный бассейн, куда из трехдюймовой трубы широкой сверкающей струей вытекала вода. Арсен вышел из машины.

— Вот мы и приехали. Хочешь умыть лицо? Вода тут холодная, из артезианского колодца.

Елена склонилась и, зачерпнув воды, плеснула себе в лицо. Арсен дал ей свой платок, она вытерлась.

Шагах в десяти от орешника стояло какое-то строение из плохо отесанного закопченного камня, с просторным навесом. Елена вошла следом за Арсеном и стала оглядываться: грубо сколоченный длинный широкий стол, по обе его стороны — скамейки, в самом центре помещения — большая железная печка, на ней огромная кастрюля, исходившая паром. Арсен объяснил, что люди здесь отдыхают в часы дневного зноя или во время дождя, когда выходить на поле нет смысла.

Елена посмотрела на развешанные по стенам одежду, узелки, кошелки. Сказала почему-то шепотом:

— Как вкусно пахнет!

— Я тебя голодом уморил, хорош заботливый муж…

— А как по-армянски — голодная?

Арсен не успел ответить, под навес вошла толстушка лет тридцати пяти, с румяным, как после бани, лицом.

— Вуй, у меня гости, а я знать не знала!

— А, Евгине… Я вот решил посмотреть, чем ты собираешься людей кормить. Лена, познакомься, это наша Евгине, самая веселая девушка в мире.

Хотя девушка и не поняла, что он сказал, но догадалась: что-то шутливое, Арсен без шутки в ее адрес никак не может. Хихикнув, она вытерла фартуком пухлые руки и, неожиданно обняв Елену за плечи, смачно расцеловала ее в обе щеки.

— Какой красивий, как кукла! Молодец наш Арсен, хороший нашел, первый сорт дэвушка! — Евгине, откинув голову, весело захохотала над своим русским языком.

Елена в ответ улыбнулась ей.

Арсен, показав на кастрюлю, по-армянски спросил:

— Так, что у тебя там?

— Суп с бараниной. Может, покушаете, пока девчата в поле? При них она стесняться будет.

— А что, было бы неплохо. Уже готово? Лена, может, тут позавтракаешь? Суп с бараниной, правда, для завтрака немного тяжеловат.

— А ты? Одна не буду.

— Он тоже, ты тоже кушай! — обрадованно сказала Евгине. — Очень кусни. Салат… вон, на… — она показала туда, где лежала зелень, — …как по-русски?

— Скамейка, — подсказала Елена.

— Да, на скамейка.

Через минуту на столе появились две большие тарелки, доверху наполненные пряно пахнущим дымящимся супом, хлеб, зелень.

— Куши, пожалста! — сказала Евгине и добавила, обратившись к Арсену: — Ну, я пойду, чтоб она не стеснялась. Сюда никого не пущу, так что ешьте спокойно.

Напоследок она еще раз ободряюще улыбнулась Елене:

— Хорошо куши, кукла джан! Проверка будем делать.

— Что она сказала? — спросила Елена.

— Проверит, все ли съела.

Покончив с едой, они вышли из-под навеса. Евгине чуть в стороне что-то мыла.

— Евгине, молодец, вкусно приготовила, — сказал Арсен.

— На здоровье! — Она повернулась к Елене: — Джана , ты тоже кушал?

— Да, конечно! Правда, очень вкусно. Спасибо. — Елена повернулась к Арсену. — Можно я тут немного посижу на камне?

— Зачем камень? — всполошилась Евгине. — Дэвушка не можно сидеть на камень. — Она принесла откуда-то табуретку. — Вот. Это хорошо. Холодно камень.

Елена вновь улыбнулась ей, мысленно поблагодарив Евгине за заботу и теплое отношение.

Арсен посмотрел на часы.

— Ладно, Лена, ты здесь поболтай с Евгине, а я пройдусь по виноградникам, повидаюсь с людьми. Или ты хочешь со мной?

— Я устала. Лучше посижу тут.

Вернувшись час спустя, Арсен застал ее на том же месте, а вокруг нее толпились женщины. Они шумно и весело смеялись над чем-то, а звонче всех Елена.

— Что это вам так весело? — произнес он, в душе радуясь и в то же время удивляясь тому, как легко Елена сближалась с незнакомыми ей людьми. Похоже, здесь она уже своя.

— А они меня учат говорить по-армянски! — радостно сообщила Елена. — Я уже знаю много слов. Сказать? Ну, вот: хац — это хлеб, джур — вода. А еще: ес сирум эм кез, значит «я люблю тебя»! Правильно? — Она с забавной старательностью выговаривала каждый звук. — Мард — это человек, но и муж. Получается, мард одновременно и муж, и человек? Как так?

Женщины дружно хохотали.

— Эдак ты скоро лучше меня будешь говорить, — сказал Арсен с улыбкой и направился к машине. — Ну ладно, Лена, поехали.

Все гурьбой двинулись к машине. Уже включив зажигание, Арсен обернулся к ним:

— После обеда пойдите к Барак-джур  и приберите междурядья. Кто-то смел туда опавшие листья, а убирать и не подумал. Вардуи, я с тебя спрошу.

— Слушаюсь, начальник! — Одна из женщин шутливо козырнула. — Это тетка Нахшун смела туда. Она и уберет. Заставим!

— Девушки, а как по-армянски «начальник»? — спросила Елена, высунувшись из машины.

— Пет, — хором ответили женщины.

— Пет. Какое смешное слово! Я вашего «пета» забираю с собой. Пока, девушки!

— Какая она хорошенькая, — сказал кто-то из женщин. — А глаза-то какие… А волосы-то отливают золотом, будто колосья спелой пшеницы… Прямо прелесть.

— Приехай еще, кукла джан! — крикнула Евгине вслед машине.

Елена закивала головой.

Когда немного отъехали, Арсен спросил:

— Ну, как тебе мои женщины?

— Чудесные! Простые и душевные. Особенно мне понравилась Евгине. Вообще, все понравились.

— Да, — сказал Арсен, — Евгине веселая, за словом в карман не полезет. При случае умеет за себя постоять.

— По-моему, она очень добрая.

— Отзывчивая на чужую беду. Про нее, правда, по селу ходит не очень-то лестная слава, но я на эти глупые пересуды внимания не обращаю.

— Какая нелестная слава?

Арсен повернул руль вправо, выводя машину с широкой дороги, ведущей к дальним деревням, на проселочную.

— Как-никак  трижды замужем была, — усмехнулся он. — Правда, двоих сама выгнала.

— У нас и  по четыре  бывают, и ничего.

— Это у вас. Здешние законы другие.

Виноградные плантации остались позади, теперь по обеим сторонам дороги тянулись картофельные, пшеничные и кукурузные поля. Слева пшеница была убрана, щетинилась лишь высокая стерня, справа же нетронутые колосья стояли во весь рост, покачивая на легком ветру склоненными головками.

Арсен подрулил машину к обочине дороги. Они вышли и остановились у кромки поля, широкой рекой стекавшего вниз по довольно крутому склону, отливая на солнце тусклым золотом. Арсен потрогал прохладные литые колосья, удовлетворенно кивнул.

— Хороший уродился хлеб. Правда?

Елена почему-то не отозвалась. Арсен удивленно посмотрел на нее.

— Что с тобой? Может, устала? — поинтересовался Арсен, возвращаясь к машине. Потом, выводя «газик» на середину дороги, спросил: — Чего ты молчишь?

Елена повернулась к нему:

— По-твоему… почему она их выгнала?

— Кто? Кого выгнал?

— Евгине…

— Господи, ты все о том же? Да потому что они были сукиными сынами. Один неделями не просыхал от пьянства, а другой нагло обирал, пользуясь ее доверчивостью. Как же не выгнать таких? Любая бы выгнала!

Лицо у Елены сразу просветлело.

— Это правда?

Арсен скосил на нее глаза.

— Лена, похоже, ты подумала, что я собираю сплетни… Признайся, так?

Елена покраснела, чуть не до слез.

— Ну перестань же! — Она схватилась за руль. — Вот я сейчас…

— Ну-ну… — расхохотался Арсен, отводя ее руку. — Так мы с тобой улетим в пропасть.

Елена прижалась к нему и так, блаженно закрыв глаза, ехала до самого дома.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

«Дорогие мои, любимые мамочка, папа и Дима!

Целый месяц я вас не вижу! Вот даже сейчас — пишу, вспоминая вас, а самой хочется реветь. Но это так, лирика, со временем, наверное, пройдет. Арсен говорит, что так бывает со всеми, потом проходит. Да я и сама знаю, что проходит. Но у меня пока не прошло и, наверное, еще не скоро пройдет, все здесь необычно, потому что я поняла, что попала в другой мир, совсем другой мир.

Все не так, к чему я привыкла с детства. Даже небо не такое, как у нас. Оно здесь какое-то низкое, а по вечерам так много звезд, что голова кружится, когда глядишь на них, и все так близко, что кажется: если подняться на крышу, можно достать их рукой. И воздух такой чистый и тоже особенный: он тихо звенит, а звон у него такой, как у хрустального бокала, если провести пальцем по его краешку, только тоньше и чище. Я целую неделю не могла привыкнуть к этому звону, мне все время казалось, будто кто-то рядом перетирает тряпочкой хрустальные бокалы. А теперь ничего, привыкла.

Только вот горы… К ним я еще не привыкла. Они, наверное, по-своему красивы, и даже очень. Но этот первозданный хаос, это мрачное, бессмысленное нагромождение скал меня немного пугает. Мне все время кажется, что они вот-вот обвалятся и погребут под собой все живое. Об этом я, конечно, вслух не говорю, засмеют же! Но про себя все-таки думаю.

Арсен и муж его сестры, Мушег, уже два раза возили меня далеко-далеко, в Тартарское ущелье, чтобы я могла не только полюбоваться горами, но и увидеть монастырь Дадиванк на левом берегу реки Тартар. Вообще, скажу я вам, многочисленные жилые пещеры, обширные кладбища, раскинувшиеся как вокруг полуразрушенных церквей, так и отдельно, развалины селений, крепостные стены  вверх по Тартарскому ущелью до самой Армении,  говорят о былой жизни армян в теперь почти безлюдных пространствах. Это таки есть,  там    находятся десятки и десятки монастырей, церквей, крепостей, других культурно-исторических памятников армянского народа, затерянных в горах, в труднодоступных местах. Монастырь же Дадиванк, построенный в IX веке, сейчас здорово разрушен, но все равно является величественным памятником армянской архитектуры. Теперь мужчины хотят свозить меня в Гандзасарский монастырь XII века, тоже  на левом берегу, но уже  у  реки Хаченагет, но здесь же в Карабахе. А стоит он, говорят, на высоком холме, гордо возвышаясь над историческим армянским селением Ванк.

Арсен обещал, что в выходные дни свозит в монастырь Амарас, построенный еще раньше, аж в начале IV века. Представляете?! Так при этом монастыре, оказывается, создатель армянского алфавита Месроп Маштоц открыл первую армянскую школу. Если бы вы слышали, с каким запалом Арсен со своим зятем спорили по поводу этого алфавита. Арсен считает, что Маштоц не создавал буквы, а восстановил их, для чего долго странствовал по разным городам, странам того времени, посещал библиотеки, чтобы отыскать там армянские буквы. Ведь с принятием христианства в I веке армянская письменность была уничтожена, а Месроп Маштоц решил все восстановить. В 301 году армяне христианство приняли на государственном уровне, а на самом деле они его приняли еще при жизни Христа, во времена армянского царя Абгара. Мне очень приятно, что Арсен прекрасно знает историю своего народа. И очень жалко, что в наших школах учат в основном историю России, а историю других наших народов поверхностно. Одним словом, дорогие мои, живу я хорошо и очень интересно.

Когда в первый раз мы ехали в Тартарское ущелье, в одном месте дорога проходила по краю пропасти, под мрачной скалой, а там, в глубине ущелья, шумит бурная река Тартар. Но я кроме страха ничего не испытала, я все время боялась, что мы свалимся вниз. Здесь это место называют Орлиное Гнездо, страшнее этого места нет на свете, но потом, когда еще раз проехала, поняла, что Орлиное Гнездо было просто детским аттракционом!

Представляю, как сейчас мама сердится, читая это письмо: мы, мол, здесь от беспокойства места себе не находим, а она пишет про какое-то дурацкое Орлиное Гнездо… Миленькая ты моя, родненькая мамочка, скажу сразу, чтобы тебя успокоить: мне очень-очень хорошо, ты даже не представляешь, как я счастлива! Мамочка, ты — женщина и хорошо знаешь, как мало надо женщине для счастья — любить и быть любимой. Арсен боготворит меня, ну а я, что греха таить… я его тоже!.. И свекор — чудесный человек, тихий такой, спокойный и по-русски стесняется говорить, хотя и умеет. Свекровь и ее сестра очень меня любят.

Арсен был прав, когда говорил, что Нагорный Карабах — это чудесный рай. Так и есть… И еще я здесь встретила чудесных людей. Знаете, по-моему, в этом селе женщины очень любят целовать в лоб. С кем бы Арсен ни знакомил, меня непременно целуют в лоб. Это очень смешно. В первый день меня перецеловало полсела, а в день свадьбы — те, кто не успел этого сделать, то есть другая половина села, всего полсотни женщин.

Свадьба была в субботу, на меня надели подвенечное платье с фатой, была уйма народу, даже из ружья стреляли в воздух. Было очень интересно! А вот ни одного подарка не принесли. Оказывается, здесь такой обычай — вместо подарка несут деньги. Раньше, говорят, такого не было, а сейчас есть — дают деньги. Потом мне объяснили, что это делается по необходимости, ибо за подарком надо ехать в областной центр, Степанакерт, а там выбор не очень-то, нужно в Баку или в Ереван… Да и времени на такую поездку нет, все взрослое население работает в поле, им, конечно, не до подарков.

А на другой день после приезда Арсен меня возил по своим виноградникам и объяснял, что к чему. Какая красота эти виноградники! Жаль, что я не могу описать их вам, их нужно видеть своими глазами… Теперь я понимаю Арсена, когда он говорит, что не знает ничего прекраснее виноградной лозы. Это в самом деле уникальное зрелище!

Скажу также, что Арсен удивительный человек. Недавно я узнала от директора совхоза, что он работает над диссертацией. И даже заглавие у нее есть, очень длинное: „Оптимальная нагрузка виноградной лозы в условиях горных районов Нагорного Карабаха“. Когда я ему сказала об этом, он улыбнулся: „Вот когда будет готова, тогда и будет что сказать“. А вообще, я все время нахожу в нем что-то новое и всегда хорошее. И скажу вам по секрету, что восхищаюсь им!

Ну а я пока нигде не работаю, родители Арсена запрещают — говорят, физическая работа тебе ни к чему, ты, говорят, не привыкла к ней, и нужды в этом нет. В канцелярии совхоза все штаты заняты, да и не смогу я там работать, потому что все дела ведутся на армянском языке. Но как-то директор сказал мне, что в скором времени освободится место заведующей детским садом (у них здесь маленький детский сад, на тридцать детей), нынешняя скоро должна уйти в декретный отпуск. Наверное, я ее и заменю. Посмотрим. А пока бездельничаю. На самом же деле очень хочу работать. Но мне даже и по дому не дают что-нибудь делать, все время говорят — успеешь. Мне даже становится совестно. Сами они, как и все здесь, страшно много работают. Отец Арсена — сторожем в совхозном гараже, это недалеко от центра села. Мать и ее сестра — доярки на ферме. Уходят с рассветом, возвращаются вечером, когда уже темно.

А бывает, остаются там на ночь, когда случается какое-нибудь ЧП — ну там, заболела корова или телиться начала… Так вот, в нормальное время они приходят вечером, женщины готовят наспех что-нибудь поесть. Мамочка, в ужас не приходи, я-то ем всегда в свое время, как бывало дома, и самое вкусное они отдают мне, и боже упаси, если они узнают, что я вовремя не поела!

Так вот, я всегда, конечно, знала, что в деревнях много работают и работа у людей очень тяжелая. Но знала так — из книжек, по фильмам. Но, когда сама видишь, каким тяжким трудом достается хлеб насущный, хочется этим людям в ножки поклониться…

Дорогая моя мамочка, вот я и написала тебе, как ты и велела, длинное и подробное письмо. Теперь жду от тебя такое же. Пиши обо всем, что делается в нашем Волхове. Признаюсь тебе, мамочка, я уже начала немножечко скучать по нему. На площади перед дворцом сейчас, наверное, уже начались танцы под магнитофон…»

Елена задумчиво перечитала это место в письме, на слове «Волхов» взгляд ее задержался. Вспомнился родной городок, такой чистенький, уютный. Увидела свой дворик, обнесенный деревянным штакетником, верстак под большой яблоней, на котором брат Дмитрий вечно что-то мастерит, представила, как мама, улыбаясь и плача, вслух читает ее письмо…

Но вскоре мысли ее перекинулись на другое. Она вновь вспомнила тот чудесный вечер, когда месяц тому назад Арсен приехал к ним и они пошли в кино…

Шум автомашины вывел Елену из задумчивости. Она подошла к окну и увидела, как салатовый жигуленок Мушега на малом ходу въезжает во двор.

Елена подумала, что о сегодняшнем празднике также следует писать, и мысленно дописала письмо: «А у нас сегодня праздничный обед, у моего свекра день рождения, ему исполнилось семьдесят восемь лет. Будем жарить шашлыки! Ой, удивительно, как тут все их любят! Да и я сама! Как только в доме гости, тут же закалывают поросенка… Вот уже машина во двор въезжает. Это сестра Арсена приехала с мужем и двумя детьми. Старший Гришик — чудный мальчик, лопоухий, с огромными черными глазами. И добрый такой. Мы с ним большие друзья, его семья живет недалеко, он часто приходит ко мне, и мы друг у друга учимся — он у меня русскому, я у него армянскому». Елена улыбнулась и мысленно сделала приписку: «Извините, дорогие, я должна идти, встречать гостей, а то могут обидеться — тут у них очень строго насчет семейного этикета: как ты ни занят, но выйти и встретить золовку обязан! Так что целую вас всех и до свидания!»

Елена решила, что об этом допишет потом, и быстро вышла во двор. Каждому нашлась работа. Женщины накрывали на стол, вынесенный на веранду (в комнате было душно). Елена с золовкой Арфик резали овощи, готовили салаты. Гришик, ни на шаг не отходивший от Елены, норовил чем-нибудь ей помочь, но только мешал. Елена то и дело отталкивала его, смеясь.

— Гришик, не мешай!

— Я мешаю?

— Мешаешь.

— Я наоборот!

— Вот именно — наоборот!

Арсен, только что вернувшийся с работы, проголодавшийся, ловко орудовал топором — на широкой дубовой плахе рубил и нарезал мясо. В дальнем углу огорода, на свободной от растительности площадке, обложенной кубиками камня, Мушег разжигал огонь, шашлык положено делать мужчинам.

Вскоре куски мяса с приправкой из соли, лука, перца и уксуса были нанизаны на шампуры, стол был накрыт, из погреба принесли вино и семидесятиградусную тутовую водку.

— Мушег, — окликнул зятя Арсен. — Ну что там у тебя с костром? Я умираю с голоду!

— Уже догорает, — отозвался Мушег, — только, боюсь, придется угли перенести под навес.

— Это почему?

— Сейчас хлынет дождь.

Все невольно взглянули на запад — над селом в полный накал сияло предзакатное солнце.

— Да ты что! — рассмеялся Арсен.

— А ты иди и сам взгляни.

Арсен пересек двор и посмотрел в сторону Мрава-сар. Лицо его потемнело.

— Это не дождь.

— А что это? Где? — подскочила к нему Елена, сразу уловившая в муже перемену.

— Это град, Лена, — проговорил Арсен непривычно хриплым голосом, показывая на плотную сизо-белую полосу, закрывшую гору. — Через десять минут он будет здесь. Кажется, невеселый у нас будет праздник…

Елена с невольным страхом прижалась к нему, она еще не понимала, что происходит, но ей уже передалась общая тревога.

— Может, стороной пройдет, — предположил Мушег.

Арсен покачал головой:

— Нет. Прет, сволочь, прямо на нас.

Небо стремительно затягивалось темно-пепельными тучами. Коротко, словно предупредительный выстрел, рванул ветер, с большого тутовника непродолжительным ливнем посыпались спелые и неспелые ягоды. Во дворе упали первые градины, крупные, как яйцо, запрыгали по утоптанной до каменной твердости земле, попáдали в костер, выбивая из него искры и с шипением выстреливая струйками пара вперемешку с золой.

Гришик подбежал, схватил Елену за руку, потянул:

— Идем!

— Куда, Гришка?

— Идем, здесь нэ можно стоять.

— Беги под навес, Лена, здесь опасно, — сказал Арсен.

— А ты? Без тебя не пойду!

— Я тоже иду, пошли, Мушег.

А потом началось что-то невообразимое. Загрохотало, забарабанило по крыше, продавливая только что крашенное железо. Казалось, сейчас дом развалится. Упала срезанная ветка тутовника. Все как по команде взглянули на несколько десятков виноградных кустов, занимавших большую часть огорода. Взглянули и ужаснулись: тяжелые градины с глухим стуком обрушивались на лозу, в клочья рвали листья, ломали ветки, обрывали длинные кисти с крупными дозревающими ягодами. И через минуту там, где только что стояли кудрявые, в роскошной зелени листвы кусты, теперь торчали голые, уродливые, скрученные стволы, пугливо жавшиеся к серым бетонным подпоркам, словно запоздало защищаясь от яростных порывов поднявшегося ветра.

Спустя несколько минут двор вместе с огородом и садом из зеленого превратился в грязно-белесый: толстый слой града плотно улегся повсюду, заполнив собою все ямы, трещины, все неровности, застрял в развилках ветвей, на кустах…

Женщины, стоявшие тут же и наблюдавшие эту вспышку бешенства природы, запричитали было в голос, но на них прикрикнули мужчины. Только Елена молчала, растерянно озираясь вокруг, не понимая, что же тут происходит. Она смотрела на Арсена, который, глядя на небо, хриплым голосом произносил какие-то слова.

— Почему молчат? Почему они молчат?

— Кто молчит? — спросила Елена — Ты о чем, Арсен?

— Почему не стреляют?

— Кто? Кто должен стрелять? Арсен, родной, что с тобой? Успокойся же!

Елена вцепилась в руку мужа, не понимая, кто в кого должен стрелять и зачем.

— Да зенитки же!

— Какие зенитки? Ты о чем говоришь?!

К ней подошел Мушег.

— Вон там, за меловым холмом, расположены противоградные установки. Но они почему-то не стреляют.

— Нахлестались вина и дрыхнут, наверное, гады… — произнес Арсен. — Ладно, я пошел.

Елена снова вцепилась было в него:

— Куда?

— В канцелярию. Там, наверное, уже все собрались.

— Поешь хоть что-нибудь, ты же голодный, — сказала Арфик.

— Обойдусь, — отмахнулся Арсен и, прикрыв голову куском фанеры, припасенным для обмахивания углей под шашлыком, побежал к машине, крикнув на ходу:

— Обедайте без меня!

Он включил зажигание и выехал со двора. Градины гулко барабанили по натянутому тенту над головой, с хрустом раскалывались под колесами машины, словно круто сваренные яйца, разлетались в стороны, как камни, выпущенные из пращи.

Арсен смотрел на проплывающие мимо дома, огороды, деревья и недоумевал: сколько же времени продолжался этот проклятый град, что успел разорить село? Он вспомнил, как на его глазах гибли растерзанные кусты винограда во дворе и невольно съежился: если такое творилось и на совхозных виноградниках, то… Страшно было даже думать, что тогда будет.

Град, судя по очевидным признакам, шел полосой с северо-востока на юго-запад, круша все на своем пути: огороды, сады, раскалывая шифер и продавливая железо на крышах, разбивая оконные стекла в домах. «Если полоса широкая, — подумал Арсен, — то многие сегодня вдоволь наплачутся».

Последние градины еще падали во дворе дирекции, когда он остановил машину у подъезда. Быстро взбежал на второй этаж. В кабинете Габриела Балаяна собралось много людей — главный инженер, старший экономист, парторг, председатель сельсовета, бригадиры, механизаторы, заведующие фермами…

Арсен, на ходу кивнув им, прошел к директорскому столу.

— Почему они не стреляли? Вы туда звонили?

— Да звонил, звонил, — морщась, ответил Балаян. — Нельзя было стрелять.

— Почему? Что значит «нельзя было»?

Вместо директора ответил как всегда невозмутимый Рубен Григорян:

— В тот момент над селом пролетал какой-то пассажирский самолет.

— Какой самолет?

— Москва — Тегеран.

— Но здесь же трасса не проходит, откуда взяться самолету?

— Не знаю, мне так сказали… — вновь заговорил директор, вставая из-за стола.

— Сколько же времени этот самолет летал над нами? Не круги же он делал, черт возьми!

Директор горько усмехнулся.

— А сколько времени, по-твоему, продолжался град? Скажи ему, Рубен.

— Около восьми минут. Я засек случайно, у меня остановились часы, я прошел в столовую, чтобы посмотреть на настенные… было без двадцати семь. Хотел запустить свои, но в это время по крыше ударили первые градины и я забыл о часах. А когда град перестал, опять вернулся в столовую. Там было без двенадцати минут семь.

— Всего восемь минут? — Арсен растерянно покачал головой. — Я сейчас проезжал по улице. По огородам будто катком проехались. Ну да ладно… Что будем делать, Габриел Арутюнович?

— Честно говоря, не знаю. Ждал тебя, — смущенно отозвался директор. — Говори, что ты предлагаешь?

— Разбиться на группы и поехать по полям и виноградникам, выяснить, что погибло, что осталось, а что можно восстановить. Если урон слишком велик, надо думать об урожае не этого года, а будущего. Мы с Рубеном поедем по бригадам.

— Я еду с вами, — сказал директор, заметно приободренный деловым тоном агронома, быстро взявшего себя в руки.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Арсен вернулся в первом часу ночи. Вошел во двор, по привычке взглянул на верхние окна — свет в них не горел. Холодком кольнуло недоброе предчувствие: Елена никогда не ложилась, не дождавшись его.

Внизу, под навесом, на тахте сидел отец и курил.

— Ты что это не спишь, отец?

— Не спится.

— Мушег с детьми уехал?

— Давно. Ну что там с виноградниками? Что-нибудь осталось от них? — Он пододвинулся, давая место сыну.

Арсен сел, тоже достал сигарету и стал мять ее в руках.

— Да, все осталось, ничего не тронул. Прошел над самым селом, побил огороды, правда, крепко побил.

— Да черт с ними, с огородами! Главное, чтобы совхозные виноградники уцелели.

— Они-то как раз уцелели, только у дубовой рощи краешком зацепило. Это мелочь. — Арсен склонился было к отцовской руке, чтобы прикурить, но остановился, принюхался — из дому тянуло сердечными каплями. — С кем это плохо? Не с матерью?

Мисак досадливо махнул единственной рукой:

— Да с Ануш… будь она неладна…

— Что так? — Тон отца насторожил его. — Говори, отец, что у вас тут случилось?

Мисак покашлял в кулак.

— Да как тебе сказать… Старуха вроде как совсем спятила…

— Ну а точнее? Ты не тяни, рассказывай, я ведь все равно допытаюсь, уж лучше ты.

Старик еще раз прокашлялся и неохотно рассказал о том, что произошло.

…После ухода Арсена Мисак велел женщинам убрать со стола, не до еды стало.

— А мясо уберите в холодильник.

— Не работает холодильник, — ответила Марьям, — свет отключили.

— Как отключили? Почему?

— Не отключили, — вмешался Мушег, показав на свисавший с крыши конец электрического провода. — Градом перерубило.

— Что же делать? Мясо-то испортится…

— Не испортится, — сказал Мушег, — сейчас соорудим холодильник. Гриша, принеси-ка лопату!

Гришик вынес из сарая лопату. Мушег сгреб градины в один холмик под навесом, вырыл яму.

— Вот вам холодильник. Давайте сюда мясо, только сперва заверните в целлофан.

Женщины стали тихо убирать со стола. С минуту постояв в нерешительности, Елена тоже протянула руку и взяла пару тарелок. Но тут ей показалось, что тетка Ануш говорит что-то недоброе. Она не понимала слов, произносимых старухой, поэтому смотрела на нее со смешанным чувством детского любопытства и какого-то смутного полумистического страха. В этот же момент Марьям, с металлическим стуком бросив на стол собранные ножи и вилки, прикрикнула на сестру:

— Ануш! Замолчи! Слышишь?!

— Да, да, да! — Ануш в неожиданной ярости перешла на противный, надтреснутый старческий визг, продолжая трясти сухими руками. — Лучше бы не было того дня, когда ее нога ступила в этот дом!..

— Тетя, что ты говоришь?! Стыдно, старая женщина! — рванулась к ней Арфик, опрокинув стул. Но ее опередил Мисак. Болтая пустым рукавом пиджака, он подскочил к Ануш.

— Замолчи, старая ведьма, — сказал он, — не делай из мухи слона. Сначала найди причину, чтобы осуждать. Слышишь меня, сейчас же замолчи! — Багровея от ярости, он пошел на нее, но его остановил Мушег.

— Ты что, отец? В твои-то годы… С ума, что ли, все посходили?

— А ты разве не слышишь, какие слова она тут говорит?

— Ну пусть себе говорит, от ее слов ни у кого не убудет. А ты, тетя, взяла бы себя в руки. Стыдно! Ну, случилась беда, никто не виноват. Мы сейчас все взвинчены, но надо же уметь себя сдерживать!

Елена, бледная как полотно, в ужасе озиралась по сторонам, ничего не понимая.

— Пойдем, Лена! — Гришик схватил ее за руку и потянул за собой. — Идем, ну! Домой идем!

Елена не сдвинулась с места.

— Да в чем дело, Гришик, объясни хоть ты.

— Идем! — твердо сказал мальчик. — Домой идем!

— Да, Лена, тебе лучше пойти наверх, — сказала Арфик. — Из-за этого проклятого града все стали психами. Немного побудь у себя, потом выйдешь, когда все успокоится.

— Я уйду, Арфик, я сейчас уйду, раз вы говорите. Но хоть объясните, в чем дело, я ведь ничего не поняла!

К ним подошел Мушег.

— Арфик, ты займись старухой, уведи ее в дом, а я с Еленой побуду. — Он взял Елену под руку и увел ее наверх.

С другого боку, как бы охраняя ее от возможных неожиданностей, шел Гришик, то и дело воинственно оборачиваясь назад да приговаривая:

— Сумасечий она.

— Так что же она кричала? — спросила Елена, когда поднялись на верхнюю веранду. — Я заметила, что она бросала на меня злые взгляды. Она на меня за что-то сердится? Вы говорите, не скрывайте.

— Да, Елена, на тебя… — сказал Мушег, смущенно отводя взгляд. — Ты не слушай ее, она старая женщина с… как это у вас говорят?.. С предрассудками. Говорит, что у тебя нога тяжелая, поэтому пошел этот проклятый град. Не обращай внимания.

Потрясенная Елена уставилась на него:

— Я? Виновата, что пошел град?..

— Глупости все это, темнота, не надо обращать внимания, Лена.

— Она сумасечий женщин! — выкрикнул в сердцах Гришик, вытирая кулачками слезинки с глаз.

Елена только теперь поняла, что старуха так неистово проклинала ее…

— Та-ак… — проговорил Арсен, выслушав рассказ отца. — Докатились, значит, дальше вроде некуда…

— Да ты слишком не переживай. Дурной, коварный человек способен мир и покой семьи превратить во вражду и смуту… Сам знаешь, женщина — она и есть женщина, языком мелет, а мозгами пораскинуть… да где их взять, мозги-то? Вот как, значит, получается, сынок.

Некоторое время они молча курили, попыхивая в темноте огоньками сигарет.

— Хотел бы я знать, — задумчиво произнес Арсен, — кто был виноват несколько лет тому назад… Помнишь, какой был град? Добрую треть наших виноградников тогда будто корова языком слизала. Помнишь, отец? Еще комиссия к нам приезжала из области, акт составила и списала эти виноградники, помнишь?

Старик сокрушенно вздохнул.

— Помню, конечно, разве такое забудешь?…

Арсен встал.

— Ну вот и хорошо, что помнишь. А где мать?

— Спят они. Сестра дала лекарство…

— Понятно, я пойду спать, мотался весь день по виноградникам, устал, как бездомная… Ты, отец, при случае скажи матери и тетке скажи — если еще хоть раз, только один раз повторится эта дикость, я возьму Елену, уеду отсюда и ноги нашей в этом доме не будет. Так им и скажи.

Отец, медленно подняв голову, с глубокой скорбью долго смотрел на сына.

Поднимаясь по деревянным ступенькам, Арсен почувствовал, как его всего трясет. Он бесшумно, чтобы не разбудить Елену, отворил дверь и, не зажигая света, стал раздеваться.

— Зажги свет, я не сплю, — отозвалась она.

— Да не стоит, уже спать пора. — Он лег рядом с ней, привычно провел ладонью по ее лицу.

Елена поняла. Улыбнулась в темноте.

— Я не плакала.

— Ты у меня молодчина.

— Тебе айрик рассказал?

— Да.

— Зачем? Ну, старая женщина, сказала безобидную глупость…

— Это не безобидная глупость, и она может повториться, если не предотвратить.

— Ты очень устал, родной. — Она потянулась и поцеловала его в щеку. — Ты очень устал, тебе надо выспаться.

— Очень. Ты тоже устала.

Елена тихо засмеялась.

— На мне пахать можно, я многожильная!

Но глаза у нее тоже слипались.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Вода гулко булькала на дне большого медного кувшина. По мере того как кувшин наполнялся, гул становился все тоньше и тоньше и наконец превратился в тихое журчание. Елена машинально протянула руку, чтобы закрыть кран, но вспомнила, что никакого крана нет. Через щели каменных глыб, прячущих истоки родника, бежали три струи кристально чистой воды, стекая в выдолбленное углубление в большом дереве. Этот выдолбленный дуб назывался «нов» и был похож на лодку. Вода, переливаясь через край этого нова, весело журчала между камнями, сливаясь с бесшумной из-за мелководья речушкой, разделяющей село на нижнюю и верхнюю части.

Сюда сходился на водопой сельский скот, вечерами возвращаясь с пастбищ.

В десяти шагах две женщины, подоткнув юбки, полоскали в речке полосатые домотканые ковры, бойкими, визгливыми голосами о чем-то переговариваясь с бригадиром Рубеном Григоряном.

Несколько минут назад, подъезжая на мотоцикле к речке, он приветственно, как старой знакомой, помахал Елене рукой. Ей нравился этот немногословный, всегда учтивый, всегда спокойный богатырь. Как-то Арсен сказал про Рубена: «Он настоящий мужик, на него можно положиться». Рубен был еще молод, ему не было и тридцати лет, хотя ранняя седина уже коснулась его коротко стриженных волос. Поговаривали, что все девушки села влюблены в него.

Нравилось Елене и то, как он ездит на своем мотоцикле: ровно, не спеша, как бы щадя своего железного коня, словно это не машина, а живое существо. Впрочем, Елена уже давно заметила, что в селе много мотоциклов и все с колясками. Сельчане к ним относятся очень бережно, не то что в городе.

— Это у нас, у крестьян, в крови, — объяснил ей Арсен однажды вечером, разбавляя простоквашу ледяной водой. Елена уже знала, что простокваша здесь называется смешным, на японский лад, звучным словом «мацун». Мацун с водой — это «тан», он хорошо охлаждает и утоляет жажду.

— Раньше были лошади и ослы, — продолжал Арсен, — теперь их заменяют мотоциклы с коляской, они практичнее в хозяйстве. Но отношение людей к ним осталось такое же, какое было к животным — своим помощникам.

Елена сама не раз видела, как стрекочет по бездорожью мотоцикл, груженный огромным стогом свежескошенной травы. Самого мотоцикла даже не видно, катится себе стог, переваливаясь на ухабах, вызывая улыбку у прохожих.

…Елена убрала кувшин из-под струи, немного отлила из горлышка, чтобы не выплескивать на себя, и понесла его так, как несут ведро, хотя это было совершенно неудобно, но тут уж ничего не поделаешь — она еще не научилась без чужой помощи вскидывать на плечо двухведерный медный кувшин.

Осторожно ступая по мокрым камням, она вышла на дорогу, остановилась возле большого замшелого валуна у обочины. Огляделась по сторонам и, убедившись, что никто ее не видит, подняла кувшин, поставила на валун, затем, придерживая его рукой, чтобы не упал, повернувшись спиной, осторожно взгромоздила кувшин на левое плечо, при этом все же пролив себе за ворот немного воды. И пошла домой. Тяжелый кувшин больно оттягивал плечо, но она знала, что это с непривычки. Надо только плечо держать повыше, чтобы тяжесть распределилась между плечом и шеей, тогда легче будет нести.

По ее приблизительным расчетам, до дома оставалось шагов триста или чуть больше, но думать об этом нельзя, потому что, когда думаешь, сразу устаешь и вода кажется вдвое тяжелее, а спустить кувшин на землю и отдохнуть немножко — тоже нельзя, потом не поднимешь, такого высокого валуна уже нет до самого дома. Вчера она опустила кувшин, а поднять не сумела, тогда она поставила его на чей-то высокий огородный плетень, но плетень взял и провалился, да еще с таким треском, что Елена испугалась, как бы хозяева не выскочили из дома и не отругали ее за порчу имущества. К счастью, никто не выскочил и не отругал.

Трудность была еще и в том, что дорога шла все время вверх по склону горы. «Да что я, слабее здешних, что ли?» — сказала себе Елена. И эта мысль придала ей бодрости. «Вот еще пятьдесят шагов пройдено! Только не надо думать об оставшихся. Лучше о чем-нибудь другом. Про маму! Если бы она сейчас увидела меня с этим кувшином! С ней бы истерика произошла: доченька, мученица ты моя, страдалица ненаглядная, да разве к такой жизни я готовила тебя?!» Елена невольно улыбнулась, отчетливо представив, как мать заламывает себе руки от горя и кричит: «Уж лучше бы за Виктора Сафронова!..» Елена чуть не расхохоталась. Вспомнила, как однажды Арсен сильно приревновал ее, вспомнила, как Витины глаза в тот вечер от ужаса чуть не вылезли из орбит, когда Арсен стал затягивать узел его красного «джазового» галстука… От этого воспоминания Елене стало немного грустно… А когда на душе невесело, в голову лезут тревожные мысли.

…На другой день после того злополучного града Елена все же спросила Арсена, чем она все-таки не угодила тетке Ануш, ведь не случайной была ее внезапная вспышка ненависти. Напомнила и о том, как на следующее утро после их приезда, когда теленок запутался в веревке и его пришлось зарезать, тетка не захотела даже ответить на ее, Еленино, приветствие, а когда Гришик подошел к ней, тетка стала сердито зазывать его домой.

— За что же все-таки?

— Наверное, за то, что ты есть, — досадливо ответил Арсен. — Не обращай внимания, пусть себе ворчит. Главное, чтобы мать с отцом ладили с тобой.

Слова Арсена звучали не очень уверенно, он знал, что мать находится под влиянием своей сестры…

Елена, однако, не стала настаивать. А через несколько дней, когда Гришик, по своему обыкновению, после школы прибежал к ней заниматься русским (он приходил часто и занимался усердно), Елена услышала, как тетка Ануш, разговаривая с сестрой, — по-армянски, конечно, — произнесла слова, каждое из которых в отдельности было ей знакомо, но смысл их в сочетании от нее ускользал. Вечером, когда Арсен вернулся с работы, Елена сказала с наигранно беспечным видом:

— Ты знаешь, я недавно услышала одно выражение, мысленно перевела на русский, получилось что-то смешное.

— Какое выражение?

— Съесть чью-то голову…

Арсен чуть заметно нахмурился.

— А кто это сказал?

— Да сегодня одна старуха приходила к матери, просила стакан постного масла, потом они о чем-то говорили, и старуха произнесла эти слова. По-моему, она жаловалась на кого-то — то ли на директора, то ли на бригадира. Так что же все-таки означают эти слова? Это, наверное, какое-то иносказание, да?

— Съесть чью-то голову — значит накликать беду, стать причиной несчастья, словом, накаркать, как у вас говорят. Ладно, Лена, давай спать, время уже позднее. Спать хочется.

Он солгал, спать ему не хотелось. Они долго лежали с закрытыми глазами, притворяясь спящими. Потом Елена приглушенно всхлипнула, Арсен в темноте нащупал ее глаза, ладонью вытер слезы. Она повернувшись, уткнулась ему в грудь и притихла.

…С каждым шагом идти становилось труднее, кувшин как будто стал вдвое тяжелее, а пройдено каких-то сто шагов. Надо было дождаться Гришика и вместе пойти за водой. Последние дни она так и делала: окончив занятия, они брали кувшин и шли к роднику. С Гришиком дорога казалась короче — они много болтали, часто останавливались отдохнуть, мальчик каждый раз помогал ей поднять кувшин на плечо или нес его сам. А сегодня она решила пойти одна, как делают все женщины в селе. «Нет, так я совсем выбьюсь из сил, надо немножко отдохнуть. А поднять… ну, подожду, пока кто-нибудь встретится, попрошу помочь…»

Она остановилась, опустила кувшин на землю и сразу почувствовала такую легкость во всем теле, что, кажется, взмахни рукой — взлетишь! «Нелегко все же приходится здешним женщинам, — подумала она, ища глазами, где бы присесть. — Отец правду сказал тогда — в горах легко не бывает… Как-то он там, общительный затворник? Надо как-нибудь уговорить Арсена съездить к ним…»

Снизу донесся стрекот мотоцикла. Елена обернулась и увидела Рубена Григоряна. Поравнявшись с ней, он остановил мотоцикл и сказал, сдержанно улыбаясь:

— Устали?

— Немножко, — откликнулась Елена.

— Это с непривычки. Потом привыкнете и не станете замечать.

Он слез с сиденья, молча взял кувшин и поставил его в коляску.

— Что вы делаете? — удивилась Елена.

— Садитесь. — Он похлопал по второму сиденью позади себя.

Елена ужаснулась:

— Что вы, Рубен, ни за что не сяду! Я еще не видела, чтобы на мотоцикле воду возили, ваши женщины меня засмеют!

— А для чего мотоцикл? У кого есть, тот все возит, и воду тоже. Садитесь, — повторил он, усевшись на переднее сиденье. — У Арсена тоже есть мотоцикл. Почему без дела стоит?

— Да его еще исправить надо.

— Садитесь, все равно мне по пути, в канцелярию еду.

Елена села, крепко ухватившись за скобу, чтобы не упасть, но не спуская глаз с кувшина. «А правда, так же проще, чем пешком в такую даль. Пристану к Арсену, чтобы научил меня мотоцикл водить! Только не станет он учить, скажет, грохнешься с какого-нибудь обрыва…»

— Ну как, легче? — крикнул Рубен, оборачиваясь назад.

— Легче, намного легче! — ответила Елена. — Только ведь надо мной потом смеяться будут, скажут, что я лентяйка.

Долго поговорить им не удалось, мотоцикл круто свернул с дороги и въехал во двор. Елена проворно соскочила с сиденья, одернула поднявшуюся при езде и без того коротенькую, по местным понятиям, юбку до колен, сняла кувшин и поставила на землю.

— Спасибо, Рубен, может, зайдете в дом, стаканчик чаю выпьете?

— Мне к директору надо.

Из дома вышел Мисак, остановился на веранде, затыкая за пояс пустой рукав.

— Рубен? К добру ли?

— Да вот, сноху твою привез. Еду сейчас по дороге и вижу: стоит возле Саакова дома, а рядом кувшин. Я и подумал, что утомилась, наверное, остановилась отдохнуть, а кувшин с непривычки поднять не может. Говорю ей: давай, мол, подвезу. Отказывается. Надо мной, говорит, ваши женщины смеяться будут! С трудом уговорил.

— Да хранит тебя Бог, — сказал Мисак. — Сколько раз я ей говорил, чтобы не ходила за водой, не ее это дело. Нет, не слушается. А для чего же, говорит, я тут нужна?

— Значит, добрым молоком вскормлена, — сказал Рубен, глядя вслед Елене, которая в это время вносила в кухню кувшин с водой. — Это по всему видно, дядя Мисак, — по разговору, поведению, по ее отношению к людям.

— Тут ничего не скажешь, — охотно поддержал старик. — Людям в сердце входит, как в свой дом. Воистину впрок ей пошло материнское молоко. — Он вдруг спохватился: — А почему мы здесь стоим? Разве у нас нет дома?

— Нет, дядя Мисак, мне в канцелярию надо. Дела. В другой раз зайду как-нибудь, посидим, потолкуем.

Он развернул мотоцикл и уехал. Мисак пошел было в дом, но услышал приглушенные голоса женщин и завернул в кухню. Елена стояла в дверях и, комкая ворот вязаной кофточки, пыталась что-то объяснить свекрови, но та, видно, и слушать не хотела — скорее всего, потому, что не понимала ее. Елена обернулась к вошедшему свекру.

— Айрик, ну хоть вы объясните мне, что плохого в том, что я села в мотоцикл Рубена? Мама почему-то сердится, — сказала она, пытаясь улыбкой смягчить свои слова. — Честное слово, ведь смешно же на такие вещи обижаться!

Мисак усмехнулся, похлопал ее по плечу.

— Ты иди. К себе иди, я скажу.

Елена в недоумении покачала головой и поднялась наверх. Мисак подошел к жене, чистящей к обеду фасоль.

— Слушай, ты что это глупости болтаешь? Что тут такого страшного, если Рубен подвез ее? Ты что, Рубена не знаешь? Уважаемый всеми человек, отец троих детей. Да еще друг нашего сына.

— Рубена знаю, — сердито оборвала она, — вот ее не знаю! Всего два месяца, как приехала, уже юбку задрала до самого пупка, чужому мужчине напоказ, да еще раскатывает по всему селу!

— Послушай, хватит плясать под дудку сестры, зря не наговаривай на девчонку, грех это. Мне сейчас Рубен сам сказал, что еле уговорил ее сесть на мотоцикл.

— Я не наговариваю, я говорю то, что мы вдвоем видели своими глазами вот в это окно, — Марьям показала на окно, выходящее во двор. — Может, ничего и не случилось, но если сегодня не сказать, завтра село будет тебе же вслед пальцем показывать и в ладоши хлопать! Я за сына своего боюсь. Не для того я растила его, чтобы потом его доброе имя втаптывали в грязь. Ишь какая, она еще вздумала тебе жаловаться! Я ей покажу, как нас ссорить!

— Да не жаловалась она, ты же видела, я сам услышал ваши голоса и заглянул.

Но Марьям, что называется, закусила удила…

— Мы тоже были снохами, тоже пришли в чужой дом, твои покойные родители… или ты забыл те дни?.. Заставляли меня мыть им ноги, а воду пить! Посмела бы я тогда хоть слово жалобы пикнуть. Да и кому жаловаться было? Я не смела не то что кусок хлеба взять без позволения старших, а слово вымолвить.

— Послушай, пойми же ты наконец, что времена нынче другие! Э, да что там толковать! — махнул рукой Мисак. — Ты же не свои слова говоришь!

— Как это не свои? А чьи же?

— Твоей сестры, вот чьи!

— Вот-вот, она давно уже у вас бельмом в глазу! А с того дня, как приехала эта… эта… — Марьям вовремя остановилась, сообразив, что скажет лишнее, — дай вам волю — вы мою сестру из дома выгоните, побираться заставите, с протянутой рукой ходить по деревне!

…Елена металась в своей комнате, заламывая руки и невольно прислушиваясь к голосам, доносившимся снизу. Она не понимала, что же все-таки произошло, лишь догадывалась, что речь идет о том, зачем она села на мотоцикл бригадира Рубена.

Елена снова прислушалась. Слов она разобрать не могла, но по тому, как с нарастающим ожесточением звучали голоса, поняла, что скандал разразился не на шутку. Она уже жалела, что невольно втянула свекра в этот разговор. Боясь уже не за сегодняшний день, а за завтрашний, послезавтрашний и все последующие за этим дни. Она не представляла, так ли начинается извечная война между снохой и свекровью, но знала, что конца ей не бывает, и страшилась, что с ними произойдет то же самое, что с этой минуты в доме мира уже не будет, и, чтобы этого не случилось, она готова была вернуться и просить у свекрови прощения, хотя понятия не имела, за какую провинность… Уже вышла на балкон, уже подошла к лестнице, но вдруг остановилась, испугавшись, что своим благим порывом может, сама того не ведая, подлить масла в огонь, а тогда его нельзя будет уже погасить ничем. Но извиниться все-таки надо, и сегодня же, до прихода Арсена, иначе будет поздно — мать или тетка могут наговорить ему лишнего; он вспылит и совсем испортит дело.

Часа за два до прихода Арсена Елена решила, что в доме все несколько успокоилось и уже можно заговорить со свекровью в надежде, что ее шаг к примирению будет понят и принят. Для храбрости она толкнула пальцем Машку, стоящую на подоконнике. Машка тренькнула, повалилась на бок, снова тренькнула и встала, малость покачалась на месте, как бы испытывая собственную устойчивость, и наконец замерла с лукавой улыбочкой на мордочке. Елена спустилась. На кухне свекрови не оказалось. Она прошла в комнату, но и там ее не было. Елена вышла, обогнула дом и увидела всех троих: свекра, свекровь и тетку Ануш. На траве был расстелен домотканый разноцветный ковер, точно такой же, какие стирали женщины утром на речке. Они сидели на ковре, а перед ними возвышалась горка крупного зеленого перца — ядреного и острого, как пламя.

Утром, когда свекор принес целый мешок, Елена даже удивилась, что бывает такой перец. Сейчас женщины перебирали его — самые крупные и сочные пойдут на засол, остальные повесят сушить.

Сестры о чем-то вполголоса разговаривали. Однако, едва увидев Елену, они тотчас умолкли, насторожившись, впрочем, не прерывая работы и неумело делая вид, что не замечают ее, да и не заботясь о том, чтобы это выглядело правдоподобно, потому что не заметить Елену было невозможно — до нее было не более десяти шагов.

Елена подошла и, пытаясь унять нервную дрожь в голосе, сказала:

— Мама… мама, я хочу сказать, что вы были правы. Я… я, конечно, не должна была садиться на мотоцикл… И никогда больше этого не сделаю. Просто с непривычки мне было тяжело нести кувшин одной и поэтому… вот… так что извините меня, больше это не повторится. — Она заставила себя улыбнуться, хотя на глаза наворачивались слезы унижения и боли, потому что, пока она говорила, ни одна из сестер не подняла голову и не посмотрела на нее. Лишь свекор — она это чувствовала кожей — стоял за ее спиной и хмуро, осуждающе смотрел на них. Только его присутствие придавало Елене сил выдержать эту унизительную пытку и продолжать говорить дальше: — Я даже хотела упросить Арсена научить меня ездить на мотоцикле, но теперь… теперь я этого не сделаю…

Она умолкла, подождала, последует ли ответ. Ответа не было, лишь тетка Ануш демонстративно отвернулась, поджав тонкие сухие губы. Елена, чувствуя, как у нее подкашиваются ноги, в растерянности повернулась к свекру, но тот лишь неопределенно поглаживал здоровой рукой пустой рукав пиджака и глядел на свояченицу.

— Ну что вы молчите?! — не выдержала Лена. — Айрик, вы переведите…

— Она сама знает, без перевода, — сказал Мисак, почему-то упорно глядя не на жену, а на свояченицу.

— Но хоть одно слово вы можете сказать? — дрогнувшим голосом произнесла Елена. — Мама…

— Аджан , — с неожиданной нежностью вдруг произнесла свекровь, а когда наконец подняла голову, в ее глазах стояли слезы!

Елена была потрясена.

— Ой, мама… Спасибо… — только и сумела она прошептать, потом вдруг расплакалась и поднялась к себе наверх. Она не слышала, как тетка Ануш, глядя ей вслед, сказала с усмешкой:

— Лиса, ох, лиса…

Мисак ответил ей:

— Не путай, Ануш, слышишь? Не путай, говорю! Это тебе не Тамар, не устраивай судилище. Знай, когда нужно держать рот на замке… На небе есть Бог, хоть в этот раз побойся Его!

А Ануш продолжала, будто не расслышав этих слов:

— Вон как забегала, будто курица, потерявшая яйцо! Как же, скоро муж должен с работы вернуться, надо же себя показать перед ним. Ей еще невдомек, что муж-то вислоухий дурак! Ничего, придет время, поймет и это, а потом — вспомните меня! — она заставит нас всех плясать, все в доме приберет к рукам.

— Тьфу! — плюнул в сердцах Мисак и, отвернувшись, пошел со двора, сердито ворча что-то невнятное. Он никак не мог понять, какая муха укусила Ануш в этот раз. Он мог лишь смутно догадываться, что это был страх…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Ануш жила в этом доме без малого тридцать лет. С Марьям они были родными лишь по отцу. Ануш родилась от первого его брака. Марьям — от второго, спустя лет двадцать. Сейчас Ануш было за восемьдесят. Когда-то у нее был свой дом, был хозяин в этом доме — Аршак Сейранян, председательствовавший в этом колхозе со дня его основания. Был и сын Гарегин. В армии он служил в танковых частях, и когда в октябре пятьдесят шестого года начались события в Венгрии, его танк подожгли в первые же дни и он сгорел заживо, не сумев выбраться из горящей машины. Подробности его гибели Ануш узнала лишь потом, получив письмо от единственного уцелевшего члена экипажа. После потери сына от разрыва сердца умер и муж — прямо на поле, во время сенокоса, хотя ни разу до этого ничем не болел. Ануш похоронила его так, как велит обычай. Отметила седьмой день, потом справила сороковины, а вечером, когда сельчане, отдав должное памяти покойного, разошлись по домам, она перемыла всю посуду в доме, искупалась сама, оделась во все чистое, пошла в хлев, вывела корову во двор, накинула веревку на одну из балок потолка и повесилась. Спасла ее случайность: один из участников поминок вернулся за своей фуражкой. Полумертвую женщину сельчане вынули из петли, с помощью одного дачника, оказавшегося медицинским работником, выходили, а потом избрали ее своим председателем.

Ануш председательствовала полгода, потом поняла, что не ее это дело. На волах возили, на волах молотили, а даже погонять этих волов было некому — одни женщины и дети да немощные старики, а мальчишки, чуть повзрослев, бежали в город за лучшей долей. Как раз тогда в село вернулся демобилизованный из армии Хачик Минасян. Ануш сдала ему колхоз и пошла работать на ферму.

— Какой из неграмотной бабы председатель? — сказала она.

Это была правда, грамоты ее хватало лишь на то, чтобы откладывать костяшки на счетах да ставить в нужном месте подпись. Деловые бумаги она еще могла кое-как прочесть, но составлять их просила учительницу местной школы.

Через год Хачика посадили в тюрьму за хищение колхозного имущества, а Ануш с фермы вернули в канцелярию, в этот раз председателем сельсовета. Там она трудилась два года, после чего общее собрание вновь назначило ее председателем колхоза, где она проработала, как в первый раз, всего полгода, пока в селе не появился первый образованный, по тем временам, свой же сельчанин — Мрав Арутюнян, закончивший сельскохозяйственный техникум в областном центре. Ануш пригляделась к нему и, убедившись, что землю он любит и работать умеет, с легким сердцем уступила свое место в правлении, а сама опять пошла на ферму. Работала до изнеможения, до головокружения, чтобы, придя домой, сразу же лечь спать, но и это не помогало. Едва она ложилась, как тени мертвых обступали ее: сын принимался играть на любимой кеманче , а муж в тяжелых сапогах ходил по комнате, довольно поглядывая на жену: дескать, видишь, какого сына вырастили; курил толстую самокрутку и стряхивая пепел куда попало, только не в пепельницу. Ануш вскакивала, зажигала керосиновую лампу, выходила во двор и смотрела, как, утопая в снегу по самые колени, отец и сын распиливают толстые бревна, положенные на наспех сколоченные козлы, которые через полчаса тоже будут отправлены в печку. Наглядевшись, она с улыбкой возвращалась в дом, чтобы отчитать мужа за то, что не замечает пепельницы на столе. Потом останавливалась посреди комнаты и, схватившись за голову, пугаясь собственного голоса, шептала: «Наверное, я схожу с ума!»

Однажды ночью она пришла к сестре и призналась, что боится свихнуться. Марьям оставила ее у себя и больше не отпускала. Через год Ануш продала свой дом, а деньги отдала Мисаку, оставив себе лишь на похороны. Мисак же на эти деньги заново отстроил свой дом, выделив в ней свояченице одну комнату наверху, смежная с ней была отведена для гостей — ведь летом обычно приезжает много дачников.

Так сестры остались жить под одной крышей. И много лет Ануш пользовалась властью старшей в доме. Но, поскольку она не злоупотребляла этим, ее старшинство принималось всеми, начиная от Мисака, его жены, дочки и кончая Арсеном.

Но с годами приходила старость и убывала власть, оставалось лишь традиционное на Востоке, освященное веками уважение к седине, но и оно все больше и больше обретало новые формы, сбивая с толку старую женщину. Если раньше она могла при случае остудить молодых насмешливым: «Яйцо курицу учит…», то теперь лишь ворчала обреченно: «Грамотные стали, все знают…» И эти изменения с каждым годом были ощутимее, а примириться с ними становилось все труднее. Ануш все чаще слышала, в общем-то, верные слова: «Ты — старая женщина, зачем тебе вмешиваться в дела, ешь, пей и спи, что тебе еще надо?» Она постепенно замыкалась в себе, чувствовала себя одинокой, никому не нужной, а жаловаться было некому, потому что знала: будут вздыхать, будут делать вид, что сочувствуют, а на самом деле так и не поймут, что ей еще надо… Крыша над головой есть, кушать, пить дают, а помрешь — похоронят как надо, не забудут, не бойся. И выходило, что единственная забота стариков — сделать так, чтоб их не забыли похоронить…

Когда Арсен, будучи в отпуске, написал домой, что на днях приезжает с молодой женой, само собой, возник вопрос: куда поместить молодых, и столь же естественно было решено отдать им верхние две комнаты. В общем-то, все было по справедливости: в одной из нижних комнат будут спать сестры, в другой — Мисак. Так решила Марьям, и все согласились с ней, и никто не спросил мнения Ануш (много ли старухе надо — ешь, пей, спи; слава Богу, и крыша над головой есть, и кровать с постелью!). Ануш ничего не сказала, хотя могла бы напомнить о том, что именно благодаря ей, ее деньгам дом был расширен, и одна комната, по справедливости, должна бы принадлежать ей. И ей было не все равно, где жить — наверху или внизу. Наверху она была у себя, в своей комнате, принадлежащей ей по праву, в то время как внизу она была у чужих, пусть даже это родная сестра. Но ее об этом не спросили и она ничего не сказала, просто молча помогла сестре перенести вещи вниз, но острое чувство обиды и боли сжало сердце. Она поняла, что находится в полной зависимости от этих людей, почувствовала шаткость своего положения в этом доме. И постепенно в ее душу проник страх, страх перед той молодой женщиной, которая приезжает сюда как хозяйка, как полноправная хозяйка, которая отныне вольна решать ее собственную судьбу. Захочет — выгонит из дому, что ей Ануш! А захочет — голодом уморит… Старики всегда в тягость молодым, даже своим, а уж чужим и подавно…

Так, еще не увидев Елену, Ануш уже боялась ее, а там, где страх, там и ненависть, которая нередко ослепляет человека…

Вечером, когда пришел Арсен, никто не сказал ему о произошедшем. Но поскольку тетка не вышла к ужину, он понял: что-то случилось. Он не стал допытываться, решив: если что-то серьезное, сами скажут. Но позднее, когда Арсен поднялся к себе, не удержался:

— Что-нибудь случилось?

— Ничего, — сказала Елена.

Но некоторая натяжка в голосе жены от Арсена не укрылась.

— Ладно, Лена, выкладывай, что у вас произошло? Я уже кое-что знаю. Отец рассказал.

— Да ну, глупости! — сказала Елена, беря с подоконника Машку. — Утром я пошла за водой, и на обратном пути Рубен Григорян подвез меня на своем мотоцикле. Маме это почему-то не понравилось. Ну я и пошла, извинилась перед ней, обещала, что больше этого не повторится. Вот и все.

— Здесь к таким вещам относятся строго, так что ты…

— Да, я знаю, Арсен, просто из головы как-то выскочило… У вас тут для молодых женщин столько запретов… всего и не упомнишь.

— В соседнем селе Атерк, отсюда видно это село, у подножья Мрава-сар, муж Тигран, поверив слухам, приревновал свою жену к бригадиру полеводов. Проследив, увидел, как на кукурузном поле у реки Тартар этот бригадир любезничает с его женой. Незаметно, подойдя сзади, ударил ножом в спину, затем заставил жену рыть могилу, а сам смотрел и курил. Потом убил жену тоже, закопал вместе. Вся деревня искала их, любопытно, что Тигран тоже искал с ними. Потом тот, который это случайно видел, описал все на клочке бумаги и бросил у магазина, на видном месте. Посадили Тиграна, и не только его, а всю родню: брата, сестру, по-моему, даже родителей, такой строгий закон был тогда. Так что…

— Какой ужас.

Арсен обнял ее за плечи.

— Да, запретов у нас хватает, а где их мало? — сказал он, отбирая у нее Машку и ставя на подоконник. — Подождет твоя Машка, нечего ей околачиваться между мной и тобой. Послушай, а тетка чего не вышла к ужину?

— Тетка? Я не знаю. Она была с мамой, когда я подошла извиняться. Но она ничего не сказала. И айрик был там. Может, они после меня о чем-то говорили. Не знаю.

— Понятно, — усмехнулся Арсен. Он выпустил ее из объятий, прошелся по комнате, потом остановился, щелкнул пальцем Машке по носу. Машка тренькнула, покачалась, но устояла.

— Знаешь, Лена, по-моему, тебе надо все-таки поступить на работу. Тебе же спокойнее будет.

Елена обрадовалась.

— Господи, да хоть сейчас! Я и так чувствую себя дармоедкой.

— Не говори глупости, — резко произнес Арсен.

Елена смутилась.

— Ну что ты, я же шучу…

И правда, она не могла взять грех на душу, подумав, что кто-то в этом доме хотя бы раз попрекнул ее куском хлеба. Она знала, что никому здесь в голову не могла прийти подобная мысль. Более того, если кто-то в доме узнает о том, что она чувствует себя лишним едоком, то выйдет нешуточная обида. И дело, в общем-то, не в том, что Елена сидела сложа руки, работы в доме всегда всем хватает. Дело в другом: той пресловутой крестьянской прижимистости, о которой немало говорят и пишут, в этом доме Елена не заметила. От лишнего не откажутся, но и жертвовать ради него своим добрым именем тоже не станут — нигде ни одного замка. В доме все распахнуто настежь. И это не ради показной «души нараспашку» (не с чего ей быть показной, каждый в доме работает в поте лица, и лишнего им никто не дает), и не от равнодушия или безалаберности. Когда трудишься от зари до зари в холод и зной, не очень-то равнодушно отнесешься к заработанному, просто они считали унизительным для себя, недостойным припрятывать добро по углам из боязни, что на него кто-то позарится. Только один замок увидела Елена — на большом деревянном ларе, где хранятся плотницкие и слесарные инструменты. Да и этот замок повесили уже при ней, после того как Ануш отдала кому-то из сельчан топор и забыла кому, а сельчанин так и не вернул его. Один ключ хранится у свекра, другой — у Арсена. Женщины доступа к этому ларю не имеют, да и нечего им там делать.

Так что работать Елене хотелось не потому, что она стремилась к материальной независимости, а по другим причинам. Во-первых, это душевное спокойствие, которое она старалась сохранить во что бы то ни стало, потому что видела: в доме она становится слишком приметной фигурой и каждый ее шаг невольно берется на заметку. А во-вторых, молодой женщине жить в селе и ничего не делать — такое не часто встретишь. И наконец, сто рублей на дороге не валяются, в доме они очень даже пригодятся.

— Но ведь та женщина из детского сада еще не ушла в декрет.

— Ушла, — сказал Арсен. — Вчера ушла. Поэтому и говорю. Утром пойдем к директору, там потолкуем.

Наверное, на следующее утро им не следовало так просто вставать и отправляться к директору. Но тут уж был виноват Арсен. Когда Елена сказала, что надо бы сперва посоветоваться со старшими, он раздраженно ответил:

— Я давно уже не в том возрасте, когда по каждому поводу спрашивают разрешения у старших. Когда слишком часто спрашиваешь, старшие привыкают к этому.

Елена была бы неискренней, если б сказала, что ей не понравились слова мужа (уж слишком часто он не вмешивается во взаимоотношения Елены с домочадцами из боязни обострить их), тем не менее она попыталась образумить Арсена — не столько потому, что он мог навлечь на себя недовольство родных, которых он, к слову, уже приучил к мысли о том, что все делает советуясь с ними, сколько из страха, что такое же «самовольство» ей же и выйдет боком. Мать есть мать, сыну она простит любое самовольство, а вот ей, «соучастнице», а то и «подстрекательнице»…

— Дело не в возрасте, просто могут обидеться.

— Не будет никакой обиды, — заупрямился Арсен. Вчерашняя неприятность с мотоциклом Рубена обидела его сильнее, чем показалось это Елене.

Она все же настояла на своем, заявив, что иначе никуда не пойдет. Арсен досадливо покачал головой и вышел. Минут через десять он вернулся сердитый:

— Пошли.

— Ты им сказал?

— Да, да, сказал, с отцом говорил.

— Он не против?

— Нет, не против, идем!

Елена не стала дальше допытываться, она поняла, что опять что-то получилось не так. Вот тут поистине неизвестно, где найдешь, где потеряешь…

Директор совхоза Габриел Балаян встретил их в своем довольно хорошо обставленном кабинете и с ходу перешел к делу. Он сказал, что, честно говоря, никакого детского сада как такового в селе пока нет. Есть только что-то вроде пункта, куда по утрам родители приводят детей, которых им не на кого оставить.

— А вообще-то, вы когда-нибудь имели дело с детьми? — спросил он неожиданно.

— Никогда, — призналась Елена.

— Значит, поначалу вам придется трудно — они не будут понимать вас, вы — их.

Арсен с горькой усмешкой заметил:

— Наверное, с детьми ей столковаться будет легче, чем со взрослыми…

Директор посмотрел сперва на него, потом на Елену, понимающе усмехнулся и кивнул:

— Возможно, ты прав.

Елена не поняла, зачем надо было Арсену говорить чужому человеку эту двусмысленную фразу, но позднее, когда они возвращались домой, Арсен объяснил ей, что директор тоже в свое время был женат, но с женой ему пришлось расстаться. Потому что она и его родные не смогли «столковаться».

— Она тоже была русская?

— Нет, армянка из Кировабада, они там вместе учились в институте.

— И он до сих пор не женат?

— Женат, конечно, троих детей имеет от второй жены… Девочка в школе учится еще, а мальчики постарше, один в медицинском учится, другой — в юридическом.

Предчувствие не обмануло Елену. Когда примерно через час они вернулись домой, мать подметала веранду.

— Где это вы были? — обратилась она к сыну.

— У директора.

— У директора? — удивилась она. Должно быть, отец ничего ей не сказал. — Зачем?

— По делу, — сказал Арсен. — Аракся ушла в декрет, директор хотел на ее место устроить Елену. Разве отец не сказал тебе?

— Нет, он куда-то ушел.

Они говорили по-армянски, и Елена почти ничего не поняла, но с ужасом прислушивалась к их голосам, которые с каждым словом набирали силу… Беда Елены была в том, что она никак не могла вмешаться в спор, не зная языка. Но когда все-таки попыталась объяснить им кое-что, Арсен прикрикнул уже на нее:

— Ступай в дом! Не твое дело.

Елена обиделась было, но потом поняла, что в таком состоянии любому нагрубишь. Она отправилась наверх, закрыла за собой дверь, но голоса снизу все равно проникали в комнату. Сидя на кровати и прислушиваясь, Елена пытаясь понять: что же все-таки произошло, отчего весь этот сыр-бор? Ведь, когда еще в первые дни после их приезда зашел разговор о ее работе, никто не был против. Правда, говорили: «Еще успеешь!» Но говорилось это в том смысле, что сперва ей нужно привыкнуть к дому, к селу, а потом можно и о работе думать. Но все это уже позади, теперь нужно действительно подумать о работе. Так что возмутило сейчас? Неужели сто рублей в месяц помешают кому-то? Она могла бы еще понять, если б они хотели это сделать из желания удержать ее в материальной зависимости. Или из патриархальных соображений: раз ты сноха, делай то, что тебе велят, — сказано «сиди дома», вот и повинуйся. Но ведь и этого не было. Елена не чувствовала никакого гнета со стороны мужниной родни. В своем родном городке она слышала о гнете куда тяжелее, о котором ей со слезами рассказывали знакомые девчата, вышедшие замуж.

Внезапно Елена услышала шаги за дверью, но это оказался не Арсен, а его отец. Он вошел, поискал, где сесть, Елена подала ему стул.

— Скажи, Елена, — произнес он с трудом, потирая двухдневную щетину на лице с такой силой, что она захрустела, как сено, — почему решила идти на работу?

— Айрик, я должна чем-то заниматься… Я молодая, здоровая. Как можно не работать? Здесь в совхозе даже старухи работают!

— Это верно, Елена, но я говорю о другом. Ты идешь работать, потому что тебе плохо дома, да?

— Плохо? Но почему мне плохо, айрик? О чем вы говорите?

— Вчера ругались, сегодня идешь работать…

— Айрик, это ведь совершенно случайно Аракся именно сейчас пошла в декрет. Если бы она ушла через месяц, я бы тоже подождала месяц.

— Это так, Елена, но я хочу сказать: если идешь на работу из-за обиды, то ты позоришь нашу семью.

— Да нет же, айрик, никакой обиды, честное слово.

— Хорошо, делай как решила. Только об одном хочу сказать: ты красивая и сразу бросаешься в глаза… У нас есть поговорка: в яблоню с красивыми яблоками много кидающих камни. Так что знай: твоя честь — это наша честь, честь нашей семьи. По поводу Ануш… Одиночество — это не то, когда человек теряет близких людей, одиночество — это когда близкие становятся чужими. Ты постарайся оставаться доброй в отношениях с недобрыми людьми. Это трудно, но стараться можно и нужно.

После чего он встал и вышел.

«Господи, что делать? Отказаться от работы? Но что от этого изменится? Не работала ведь все это время, лучше, что ли, было?»

«…А еще я вас предупреждаю, дорогие мои папа, мама, Димочка, что теперь со мной шутить опасно, потому что я уже — начальство, заведую детским садом. У меня зарплата около ста рублей в месяц. Вот так-то! И в моем подчинении целых четыре человека: заведующая и воспитательница, то есть я сама в двух лицах (захочу, сама себе выговор влеплю, но пока не за что), повариха, хозяйка и уборщица — это уже тетя Лусик, она тоже в трех лицах. В садике у меня двадцать пять детей от двух до пяти лет. В шесть — они уже не дети, а помощники в доме, поэтому мне их не отдают. Малыши такие симпатичные: глазастые, а щеки такие красные и тугие, что, кажется, дотронься — и брызнет кровь. А как они едят, любо смотреть! Все, что ни дашь, лопают, да с таким аппетитом, будто неделю не ели. Я разговариваю с ними, конечно, только по-русски. Сперва они меня не понимали, смешно таращили глаза, стесняясь, прятались друг другу за спины, поэтому вначале мне с ними было трудно, часто приходилось звать на помощь тетю Лусик (она, правда, тоже плохо понимает по-русски, но с ней, по крайней мере, можно объясниться жестами), но уже через две недели они меня стали понимать, а сейчас даже слова выговаривают, а то и целые фразы. В жизни не видела таких смышленых детей. Часто ходим гулять за село, там, на опушке леса, мы облюбовали роскошную поляну с маленьким родничком. Сельчане не могут удержаться от смеха при виде того, как дети парами, взявшись за руки, чинно шествуют по улице (раньше их почему-то не водили на прогулку). У детей удивительный нюх на взрослых. Когда они так липнут ко мне, я начинаю верить, что, наверное, я не такой уж плохой человек. Дети привязались ко мне так, что это трогает до слез, и я часто думаю: „А что, если это и есть мое призвание?..“

На днях к нам в садик приходил директор совхоза тов. Балаян. Он послушал детей, как они болтают по-русски, а когда стал прощаться, пожал мне руку и сказал: „Спасибо, вы делаете очень большое дело“. Я воспользовалась этим и упросила отремонтировать садик. Он твердо обещал это сделать и еще обещал со временем построить новое помещение…»

Но вот дома… дома Елене было плохо. Она жила сама по себе, с ней никто не разговаривал, кроме свекра. К нему она еще могла обращаться по-прежнему, но старалась делать это пореже… А когда, случалось, становилось совсем невмоготу, Елена спрашивала мужа: «Как же быть?» Он отвечал: «Никак, перетерпеть, и все! Просто надо привыкнуть». — «К чему привыкнуть?» — «Ты пойми, дурочка моя, даже если в одном селе девушка из своего дома переезжает к мужу — здесь же, по другую сторону плетня, и то без неурядиц не обходится. Люди все же чужие, все у них иначе, чем в ее доме было. А проходит какое-то время — и все налаживается. — И Арсен добавил с улыбкой: — У тебя чуточку потруднее…» Вот это с улыбкой сказанное «чуточку» облегчило Елене жизнь. Одна лишь опора была у нее в доме — любовь к Арсену и любовь Арсена. В ней-то она черпала силу и выдержку, мужество и толику радости и счастья.

Так проходили дни, наполненные радостью вперемешку с горечью. Дни эти складывались в недели, недели — в месяцы. И вот наступил октябрь с его холодами, ветрами, дождями, слякотью, с его поздним утром и ранними долгими вечерами, в которых единственной отрадой Елены было глядеть со стороны, как Арсен, то и дело ероша пятерней волосы, работает над своей диссертацией, вчитывается в какие-то книжки, ворошит свои собственные записи, чтобы найти нужный ему листочек, изучает какие-то справочники…

По субботам с ночевкой приходил Гришик, и Елена занималась с ним русским языком, попутно сама перенимая у него некоторые армянские слова. Ее успехи удивляли Арсена. Елена уже довольно хорошо понимала по-армянски и говорила, можно сказать, сносно. Позанимавшись часа два, Елена и Гришик принимались дурачиться на равных, придумывая всевозможные игры прямо на полу, возле уютно потрескивающей железной печки, и Арсен не мог сдержать улыбку, глядя на то, как они вдруг начинали спорить на разных языках: его жена на русском, мальчик — на армянском.

Но вскоре кончилось и это.

Как-то вечером, в конце ноября, Арсен попросил Елену приготовить что-нибудь из еды, чтобы утром взять с собой.

— Мне надо съездить в Степанакерт, позавтракать не успею, так хоть в дороге перехвачу.

— Если бы не моя работа… — мечтательно начала Елена. — Я с тобой хочу.

Арсен рассмеялся.

— Я тебя все равно не взял бы с собой, Лен. Вон как развезло дороги. Да я там недолго. К вечеру вернусь, ты, наверное, еще на работе будешь. Может, на обратном пути Гришика с собой прихватить? Тебе еще не надоело с ним заниматься?

— Да что ты! Мы так привязались друг к другу. С ним уже договорились, он и так придет ко мне. А зачем ты туда едешь?

— Вызвали в областной агропром, да и других дел накопилось.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Было уже начало четвертого, когда Арсен вышел из здания агропрома. Дождь заметно усилился.

— Как же ты поедешь сквозь эту чертову муть? — сказал один из работников агропрома Ашот, школьный товарищ Арсена, проводив его до машины. — Скоро ливень зарядит.

— Придется, — пожал плечами Арсен. — Не ночевать же здесь.

— А что, негде? Пойдем ко мне.

— Да нет, спасибо, Ашот, завтра погода может быть еще хуже. Осень есть осень. Просто дома ждут. Ладно, поеду, а то уже темнеет.

— У Орлиного Гнезда будь осторожен!

— Там-то как раз легче пройти — каменисто, под шипами не разъезжается.

— В такую погоду везде разъезжается, — сказал Ашот.

Хмурое небо низко висело над серой землей, словно пришитое к ней толстыми серебряными жгутами разыгравшегося ливня. Машина шла, медленно переваливаясь в ямках, наполненных мутной бурой жижей, из-под передних скатов вырывалась прозрачная пленка воды и тут же ложилась на край дороги, словно перебитое ливнем крыло диковинной птицы. Рулевое колесо непроизвольно дергалось под руками, и Арсену приходилось сжимать его так, что болели суставы пальцев. Дворники, хотя и работали с полной нагрузкой, мало помогали — переднее стекло ни на одно мгновение не оставалось чистым, вода стекала по нему десятками по-змеиному извивающихся струй.

«Газик» натужно, словно через силу преодолевая упругое сопротивление, пробивался сквозь эту густую серо-белесую мглу.

— Действительно, не надо было сегодня ехать, — вслух произнес Арсен и не услышал своего голоса. Ливневые струи оглушительно барабанили по натянутому тенту.

Но вот и Орлиное Гнездо. Ашот оказался прав: ливень нанес на каменистую дорогу потоки глинистой грязи со склонов, так что Арсен уже начал всерьез жалеть, что не остался ночевать у приятеля. Машину то и дело заносило к краю дороги, и Арсену больше приходилось действовать рулем и сцеплением, чем тормозами, от которых, хотя они и были в порядке, на такой дороге было мало проку: понадеешься на них — и глядь, как на салазках, соскользнешь к самому краю бездны. Поэтому и сердце не то что замирает, а падает куда-то в ноги и там саднит…

Ничего, слава Богу, обошлось, хотя помучился так, что, проехав этот опасный участок дороги, Арсен остановил машину и несколько минут сидел с закрытыми глазами, приходя в себя.

Когда спустился в долину, сразу полегчало, а ливень как будто ослабел. Арсен почувствовал голод. «Свернуть к шашлычной, что ли, перекусить с дороги?» — подумал он. Нет, уже темнеет. Да и ливень может усилиться, а дорога на подступах к селу еще утром мерзостной от ливня была, а сейчас, наверное, вообще непроезжей стала, можно застрять где-нибудь… сиди, жди трактора. В село надо прибыть засветло. Там, наверное, Лена от страха мечется в полном сумасшествии, ей все время чудится, что он где-то сорвался в пропасть и теперь лежит, насмерть растерзанный, придавленный обломками машины…

Река разлилась так, что, выйдя из берегов, местами заливала дорогу, слизывая с нее глину, нанесенную потоками со склонов. Должно быть, где-то в верховьях дождь опять усилился и, чего доброго, спустится вниз. Мгла значительно рассеялась. Но встречные машины шли с зажженными фарами — значит, и вправду темнеет, а не кажется. Арсен посмотрел на часы — четверть шестого, до темноты успеть можно.

«Газик» вырвался наконец из лесной теснины ущелья и через несколько минут въехал в село. Среди мокрых деревьев на столбах горели тусклые лампочки, пока еще освещавшие самих себя. Он пересек пустынную улицу, в конце которой стоялое белое, под красной черепичной крышей здание клуба. Дорога плавно его огибала.

То, что произошло потом, Арсен впоследствии вспоминал как бессвязные обрывки кошмарного сна… Он уже разворачивался, объезжая столовую, когда внезапно из-за торца здания выкатился заляпанный грязью то ли «Москвич», то ли «Жигули», срезая поворот на большой скорости. Избежав столкновения, правым скатом наезжая на узкую, в полтора метра, пешеходную дорожку, Арсен увидел перед самым радиатором фигуру, закутанную с ног до головы во что-то мокрое (сперва подумал, что старуха в черном кялагае ). Уже зная, что ничего не поможет, надавил на тормоза, рванул руль влево и поехал юзом, продолжая бороздить задними застопоренными скатами обочину дороги. Мотор заглох, но секундой раньше Арсен услышал короткий тонкий вскрик… Выскочил из кабины, метнулся к передним скатам и увидел тело, замотанное в мокрый, запачканный грязью плащ. Трясущимися руками схватил за ноги и потянул на себя. Плащ сполз, открыв лицо. Тонкая струйка крови, вытекая из левого уха, уходила куда-то под затылок… Арсен увидел широко раскрытые, еще сохранившие выражение недоумения, но уже стекленеющие, до боли знакомые глаза.

Он встал, но ноги не держали его. Упав на четвереньки, опять хотел подняться и снова упал. Из клуба высыпало человек десять, игравших там в шахматы, бежали и из канцелярии… Кто-то старался поднять его, наперебой кричали: «Мальчик мертв!», «С горя встать не может, он же племянника своего…», «Как, племянника?!», «А чего он полез на тротуар», «Да не виноват он, хотел от черного „Москвича“ увернуться», «Это был не „Москвич“, а „Жигули“, и не черный, а серый, сам видел!» Пронзительный женский крик взвился над гулом толпы, разорвав его, как бумажную завесу:

— Мальчик мой!

Еле дыша от сильного удара руля в грудь, Арсен рванулся на этот крик.

— Арфик! Не видел я! Не видел!

Он почувствовал, как его предплечье, словно клещами, сдавили чьи-то пальцы.

— Вставай, Арсен…

Мощным рывком Габриел Балаян поднял его, поставил на ноги.

— Идем. Идем отсюда.

Расталкивая толпу, к ним пробирался участковый Гаврош.

— Товарищ Балаян, отведите его ко мне, я тут побуду, скоро приедут из ГАИ, из больницы тоже, я уже позвонил. Пусть он там придет в себя. Вот ключи.

— Пойдем, — сказал Габриел Арутюнович.

Арсен пошел, спотыкаясь и волоча непослушные ноги, как паралитик, тыльной стороной руки размазывая по лицу кровь, вытекающую из рассеченной скулы.

Участковый пункт был недалеко от клуба. Они вошли внутрь полутемного помещения. Габриел Арутюнович подвел его к раковине с краном.

— Умойся, ты весь в крови. Ну что ты стоишь? Возьми себя в руки и хорошенько умойся, потом я рану прижгу йодом. Наверное, ударился. Она у тебя глубокая, кажется.

Арсен тупо смотрел на раковину, не понимая, чего от него хотят. Потом повернулся к директору совхоза и сказал с надеждой:

— А может, все это сон?

Габриел Арутюнович подошел, снял с вешалки полотенце и, намочив его под краном, смыл с лица Арсена грязь и кровь, потом усадил на стул, закурил сигарету и протянул пачку Арсену.

— Выкури одну, это тебя успокоит, а я поищу йод.

Йода нигде не было, он вернулся.

Трясущимися пальцами Арсен вытянул из пачки сигарету, но закурить не успел, в горле у него судорожно заклокотало, а затем он весь затрясся в каком-то странном, лающем рыдании.

— Гришик… мальчик! Что сейчас с Арфик творится… — за последние полчаса Арсен наконец заплакал. Балаян ему не мешал.

Через несколько минут, когда Арсен немного успокоился, Габриел Арутюнович спросил:

— Что это за «Москвич» был?

— Не знаю.

— Номер не заметил?

— Нет, он был заляпан грязью.

— Цвет какой?

— Не знаю, то ли серый, то ли черный. Скорее, серый… Да какая разница, — устало махнул он рукой. — Гришика-то больше нет…

— Его уже не вернешь… подумай о себе.

— Мое дело конченое, нечего думать.

— Не неси вздор, лучше постарайся вспомнить, какого цвета был «Москвич».

Арсен не успел ответить, как распахнулась дверь и вошел Гаврош, а следом за ним трое в милицейской форме и один штатский с фотоаппаратом. Сразу заполнили собой и без того тесное помещение участкового пункта. Шумно, шурша плащами, поздоровались за руку — сперва с Габриелом, потом с Арсеном.

— Ну и погодка! — сказал один из них. — Опять дождь зарядил.

Начальник районной ГАИ Павлик Багунц, плотный, голубоглазый, розовощекий мужчина с капитанскими погонами, пыхтя от одышки и потирая красные руки, опустился на стул, заскрипевший под его тяжестью, и сочувственно посмотрел на Арсена.

— Твой племянник, значит?

— Сын сестры, — вместо Арсена ответил Гаврош.

— М-да, тут, пожалуй, слова не нужны, — вздохнул Багунц. — Что же, вернемся к делу. Тут в толпе говорили о каком-то «Москвиче», но никто толком не может сказать ни номера, ни цвета. Откуда он появился? Я уже отправил двоих ребят по нашим дорогам, посмотрим, что скажут.

— Он выскочил из-за угла клуба, — сказал Арсен, не в силах унять мелкую дрожь во всем теле.

— И чем же он тебе помешал? Пусть бы и проехал.

— Нельзя было, — сказал Арсен. — Он срезал поворот и оказался прямо передо мной. Если бы я не взял вправо, мы бы столкнулись.

— Понятно, ты взял вправо и полез на пешеходную дорожку. А мальчик откуда взялся?

— Он тоже появился из-за угла… Фары у того не горели.

— Значит, если б не было «Москвича», ничего бы не случилось? Ты никаких примет не заметил? Кто был за рулем — молодой, старый?

— Кажется, молодой…

— Кажется или молодой? Ты вспомни, это в твоих интересах.

— Мне сейчас наплевать на мои интересы, — резко, уже справившись с дрожью, прервал Арсен.

Багунц понимающе улыбнулся.

— Поначалу все так говорят. Ладно… об этом потом, а сейчас надо ехать.

Все встали, директор отвел взгляд.

— Я приеду в район, — сказал он.

Арсен не спросил, куда. И без того было ясно, куда… Пожилой усатый сержант открыл перед ним дверь. Усилившийся ливень толстыми жгутами воды хлестал по крыше и по бокам закрытой милицейской машины. Капитан сел рядом с водителем, потянулся было закрыть дверь, но в это время рядом застрекотал и остановился мотоцикл с коляской. Из коляски выскочила Елена и рванулась к машине. Пронзительный крик ворвался в запертую машину, как звук внезапного выстрела.

— Арсе-е-ен!

Все вздрогнули, капитан обернулся, поморщившись, словно от зубной боли.

— Кто это?

— Его жена, — ответил Гаврош, стоявший возле машины.

— А-а-а… — Он повернулся к Арсену. — Выйди, успокой ее. Только не задерживайся.

Арсен, нагнувшись, чтоб не задеть головой металлический верх, шагнул к задней дверце, вышел. Елена с плачем повисла у него на шее, едва не сбив его с ног, залепетала каким-то безумным, лихорадочным голосом:

— Ты ведь не виноват, правда? Ты не виноват… Я знаю, мне сказали… папа с мамой там убиваются. Ты ни в чем не виноват, тебя должны отпустить.

Арсен, скрипнув зубами, с силой оторвал от себя ее руки.

— Что ты мелешь? Виноват, не виноват… Гришика-то нет, я его убил…

— Он же живой, в тяжелом состоянии, но живой, его в больницу отвезли, нам звонили!

— Он умер… вам сказали неправду, он сразу умер…

Елена побелела.

— Как умер?.. Нам же позвонили… — Ноги у нее подкосились, но ее одновременно подхватили Габриел Арутюнович и Рубен Григорян.

— Они что, недавно женаты? — спросил капитан.

— Только четвертый месяц пошел, — ответил Гаврош.

Капитан опять поморщился, как от приступа боли.

— Да, не повезло им, — задумчиво произнес он. — Дорого бы я сейчас заплатил, чтобы встретиться с хозяином того «Москвича»… Если не найдем, парню шесть лет…

— Да и «Москвич» ли это был вообще? — усомнился водитель милицейского автомобиля. — Может, «Волга» или «Жигули». В этой чертовой заварухе нетрудно и спутать.

Капитан посмотрел на часы.

— Ладно, зовите его. Пора ехать. Гаврош, ты пока сиди у телефона, я ребятам дал установку — в случае чего позвонить сюда. Зови парня.

Гаврош подошел к Арсену, тронул его за руку.

— Тебя ждут, Арсен.

— Ага… Ладно, Лена, извини… извини меня….

— Да за что извинить-то, горе ты мое! Любимый, родной!

— Извини, Лена… я пойду…

Арсен повернулся и, сгорбившись, полез в машину. Металлическая дверь за ним захлопнулась, заглушив все внешние звуки. Осталась только гулкая дробь дождя, барабанившего по крыше машины

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Суд состоялся через месяц — искали тот «Москвич» или «Жигули», из-за которого произошло несчастье, но не нашли, он как сквозь землю провалился. В зале было мало народу: десятка два человек, не больше. Арсен просил, чтобы никого из его женщин на суде не было, поэтому Елена, пришедшая вопреки запрету, сидела в средних рядах, чтобы, когда введут Арсена, он не сразу заметил ее, а когда увидит, она сумеет совладать со своим волнением. По правую руку от нее сидел зоотехник совхоза Армен, задумчиво массируя пальцем шрам на лице, дальше — Габриел Балаян и Рубен Григорян вполголоса о чем-то беседовали. Слева от Елены — Мушег и дядя Мисак, оба сильно обросшие в знак траура.

Похоронили Гришика через два дня после несчастного случая. Елены там не было, она боялась, что ее появление опять обернется какой-нибудь сценой, поэтому осталась дома. Но на другой день все же собралась с духом и поехала. Ее встретила Арфик, вся в черном, осунувшаяся, но не потерявшая самообладания. Она произнесла слова, которые потрясли Елену.

— Всякий раз он к тебе шел как на праздник, как же ты могла не прийти и не попрощаться с ним? Он же не увидит тебя больше, а ты не увидишь его…

— Арфик… Арфик… — только и смогла выговорить Елена. Потом они пошли на могилку Гришика и молча посидели, прислушиваясь к тихому шороху осеннего листопада…

Когда Арсена ввели в зал суда и усадили на скамью, отгороженную деревянным барьером, Елена не сразу его узнала. Голова была острижена наголо, и это было для нее так непривычно, что в первую минуту сбило с толку, каким-то образом смягчив остроту драматизма встречи, к которой она готовилась.

Судья Рома Арутюнян, уже пожилой человек с отечным лицом и мягким взглядом карих, слегка навыкате, глаз, повидавший много всякого на своем веку, тихо, с одышкой в голосе, зачитал судебный приговор, затем, как положено, спросил Арсена, признает ли он себя виновным в предъявленном обвинении.

— Да, признаю, — ответил Арсен.

Судья достал из дела листок.

— Здесь ваше заявление о том, что вы отказываетесь от защитника.

Мушег резко взглянул на Елену:

— Он отказался?

— Не знаю… — растерянно проговорила Елена.

— Зачем он это… — скривил лицо Мушег.

Судья пожевал губами и повторил свой вопрос:

— Обвиняемый, объясните, почему вы отказываетесь от защиты?

— Мне она ни к чему, — глухо ответил Арсен.

— Отвечайте, пожалуйста, по существу.

— Я и отвечаю по существу, из-за меня погиб мой родной племянник. После этого я еще должен искать у кого-то защиты? Это было бы противоестественно. Как же мне потом людям в глаза-то смотреть?

Судья посовещался и перешли к делу.

Несмотря на то, что разбирательство опять же уперлось в злополучный «Москвич» (или «Жигули»), возникшие сомнения, связанные с этой машиной, как и положено по закону, были истолкованы в пользу Арсена, и суд приговорил его не к шести и не к семи годам, как ожидали многие, а к четырем, с правом обжалования приговора.

Прежде чем взять под стражу, ему разрешили попрощаться с родными. Времени давалось мало, поэтому Мисак только обнял его, что-то невнятно пробормотал и отошел, прижимая платок к глазам. Мушег, показав на еще не зажившую рану на его щеке, хрипло сказал:

— Это от удара, наверное… — Он в отчаянии махнул рукой. — Ладно, что поделаешь…

Арсен грустно смотрел на него.

— Вот мы и стали с тобой врагами.

Мушег усмехнулся:

— Дурак же ты.

Зоотехник Армен Габриелян и Рубен Григорян ограничились с ним крепким рукопожатием. Сразу ретировались, понимая, что Елена ждет, пока все отойдут, чтобы подольше остаться с мужем наедине, хотя и под присмотром милиционера. Елена подошла, поцеловала его в небритую щеку, сделав над собой усилие улыбнуться, но тут же оставила эту попытку, почувствовав, что вместо улыбки получилась горестная гримаса.

— Куда ты смотришь? — спросил Арсен.

— На твою голову… Я никогда не видела ее такой, без волос.

— Ничего, волосы отрастут… Господи… о чем это мы говорим?!

Арсен разглядывал свои отросшие за эти две недели ногти.

— Ну как ты живешь, Лена?

— Ничего, родной, живу. Хорошо. Как еще я должна жить?

— На похоронах была?

— Да, — ответила она, смело глядя ему в глаза. — И на другой день пошла. Вместе с Арфик ходили на могилку. Я еще пойду.

— Ты у меня молодчина, — сказал Арсен. — Я тебя очень люблю.

— Ага… я тоже…

Арсен продолжал разглядывать свои ногти.

— Все задумки, все планы, все, что сделано, все, что предстояло сделать, — все это…

— Не надо, родной, это ведь не конец.

— Четыре года, — сказал он. — Это ведь много, правда? Не смотри на меня так.

— Я не смотрю, родной.

— Ты не должна здесь оставаться…

— Я сейчас уеду, мы все уедем.

— Нет, я не об этом, Лена… Я о другом.

— О чем? — спросила она, уже догадавшись, о чем он думает. — О чем же?

От неожиданно нахлынувшего чувства ревности и какого-то странного, незнакомого ощущения, задыхаясь от своих же диких мыслей, он еле-еле выговорил:

— Тебе здесь будет трудно. Поезжай к своим, побудь там.

— А дальше что?

— Не смотри на меня так…

— А дальше что? — чуть повысила голос Елена.

— Там тебе будет спокойнее.

— Конечно. Я это знаю. Ну а дальше?

— А потом, когда я освобожусь… приеду, и если… ну, если ничего у тебя не изменится за это время…

— Изменится, — сказала Елена. — Я там сразу выскочу за этого Витю Сафронова… А сейчас… было бы что-то под рукой, запустила бы в тебя…

— Давай, Лена, — сказал Арсен, — прямо при всех. Ты со мной дня хорошего не видела. Ну давай, бросай!

С глазами, полными слез, она произнесла:

— О чем ты, милый… Господи, надо же, чтобы такой дурак был моим мужем!

— Так как же? Мне тогда будет спокойнее.

— Конечно, уеду. У меня уже билет в кармане!

Милиционер подошел, дотронулся до его плеча.

— Пора, Арсен… — как-то виновато произнес он.

У Елены кровь отхлынула от лица.

— Уже?..

— Держись, Лена… — сказал Арсен.

Елена бросилась к нему, обвила его руками, залепетала что-то невнятное, обжигая его шею жаром своего дыхания.

Арсен рывком оторвал ее от себя и направился к боковой двери, бросив милиционеру:

— Пошли!

Елена медленно опустилась на скамейку, подставленную какой-то пожилой женщиной, которая, усадив, побежала звать кого-то из тех, кто ждал ее на улице, но в пустой зал уже входил директор совхоза Габриел Балаян.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Елена не поехала к родным. Она даже не сообщила им об аресте мужа. Знала, что стоит ей одним лишь словом заикнуться о свалившейся на нее беде, как на другой же день прилетят отец, мать, Дима и хоть силком, но увезут отсюда. «Покуда муж отбывает, поживи-ка, дочка, в отчем доме, а там как Бог на душу положит. Благо детей у вас нет, ничто вас не связывает, да и закон на твоей стороне…»

Неслучайно именно эти слова вкладывала Елена в уста матери и отца в воображаемом разговоре с ними. Однажды она уже слышала их — от директора совхоза. Это было ровно два месяца назад, когда они после суда возвращались домой из райцентра. Ехали на директорском «уазике». Елена сидела впереди, рядом с директором, оцепенело глядя на бегущую навстречу дорогу, на обочине которой доживала последние свои дни жухлая трава.

Какой-то грузовик, волоча за собой облако желтой пыли, с грохотом пронесся мимо. Габриел недовольно покачал головой и прибавил скорость, чтобы скорее вырваться из этого облака. Когда пыли стало меньше, опять сбавил скорость, он не любил быстрой езды без особой на то необходимости. Взглянул на Елену — она смотрела на дорогу спокойно и равнодушно, словно отключившись от всего.

— Как думаешь жить дальше, Елена? — спросил он.

Елена медленно повернулась к нему и чуть напряженно свела брови, как бы силясь понять вопрос.

— Родителям написала обо всем?

— Родителям? Нет, не написала. А что?

— Да так, вообще…

— По-вашему, я непременно должна им написать?

Директор ответил не сразу, не спеша переключил скорость, чтобы легче взять крутой подъем, потом для чего-то посмотрел на свои наручные часы в золотом корпусе.

— Понимаешь, Елена, тебе очень трудно со стариками, я это уже заметил. Дальше будет не лучше.

— И что же? Что вы советуете, Габриел Арутюнович?

— Видишь ли, Арсен там все эти четыре года не останется. Ну, побудет два, от силы три года… Я уверен, тебя никто не осудит, если ты на это время поедешь к своим, там отдохнешь, придешь в себя…

— Мне об этом сегодня сказал Арсен. Когда мы прощались, — перебила его Елена.

— Догадываюсь, — сказал директор, — иначе не затеял бы этого разговора. Арсен мог сказать это из естественного чувства благородства, что ли, порядочности. Сказать, а в душе бояться, что ты так и поступишь…

Директор умолк, чувствуя, что сам запутывается. Он решил больше не возобновлять этого разговора, неожиданно оказавшегося трудным. Он пристально смотрел на дорогу, хотя она была совершенно свободна на целых два километра вперед, и думал о том, что, в сущности, он уже сказал то, что хотел сказать, и Елена его поняла.

Когда вдали появились первые дома, прилипшие к склону горы, директор все же не выдержал — чуть скосив глаза, коротко взглянул на Елену так, чтобы она этого не заметила, и удивился.

Елена едва заметно, лишь уголками губ, улыбалась, глядя на приближающееся село. И неожиданно покачала головой из стороны в сторону, как бы отрицая что-то. Жест этот был непроизвольным, не предназначенным для постороннего взгляда. Может быть, именно поэтому он оказался более чем красноречивым. Елена и не подозревала о своем жесте, оттого и не знала, что директор заметил его. Но, вспомнив, что не ответила Балаяну, а тот, наверное, ждет, сказала:

— Но ведь я сама выбрала себе эту долю. Мне и идти свой путь под тяжестью креста.

Директор молча положил ладонь на ее руку и слегка прижал.

А доля вышла и впрямь нелегкая. И не в том дело, что мужнина родня после пережитого несчастья стала хуже относиться к Елене; вроде бы даже отец Арсена стал поглядывать на нее холодно, и Елена уже не могла, в случае необходимости, обратиться к нему за помощью. Пару раз она все же пыталась это сделать, но старик досадливо от нее отмахнулся. Или так показалось. Все в ней было не так, все было плохо: и одевалась она не так, и говорила не так, и смеялась не так, и молчала не так, и стирала, и гладила, и подметала, и готовила — все было не так, чтобы было по душе родне Арсена. Причиной несчастья, случившегося в тот дождливый день, теперь готовы были признать ее не только родные мужа, но и многие сельчане, поскольку все уже знали, что мальчик был очень привязан к Елене и в тот день шел к ней. С легкой руки Ануш по селу пошло гулять жестокое слово «приворожила».

Вообще-то, к этому слову многие сельчане относились с оттенком иронии, но тут был особый случай. Тут ворожба была явная, иначе зачем бы мальчику в такую ужасную погоду пускаться в путь только для того, как уверяют, чтобы заниматься русским языком (иным детям в тот дождливый день не довелось даже в школу пойти). И дураку понятно, что тут без ворожбы или какой-то другой чертовщины не обошлось. Тетка Ануш, умная все-таки женщина, что ни говори, когда еще предупреждала, что эта приезжая синеглазка накличет беду на голову мальчика. Вспоминали и про град, побивший подворье сельчан, но не тронувший совхозные угодья (даже противоградные установки перестали действовать). Вспомнили и о том, что самые злые собаки загадочным образом при виде Елены становятся смирными. Ставший всем известный случай с волкодавом, укрощенным Еленой во дворе Мисака, и слова о том, что ее все кошки да собаки любят потому, что она ведьма, теперь обрели особое, весьма определенное содержание, надежно подпитываемое к тому же присутствием логики, хотя здравый смысл начисто разбивал видимость логики, как сухой ком глины о бетонную стену. Логика эта была до ужаса проста: жили четыре уважаемых человека, жили дружной семьей, никого не обижали, и никто их не обижал. Но вот вошел в эту семью новый человек — и все в ней пошло шиворот-навыворот, обрушились на этих четверых беда за бедой, горе за горем, скандалы, крики, брань… Не станем грешить, говоря, что Елена плохой человек, может быть, даже очень хороший, но ведь именно с ее приходом, с первого же дня ее появления здесь, в этой дружной семье, все пошло прахом. Чужая семья — такие же потемки, как и чужая душа, что на поверхности лежит, о том и говорим, а что внутри делается — никто не знает, не разглядишь ведь…

Вот так и получилось, что Елена оказалась в самом центре пристального внимания сотен людей, живших вокруг нее. И каждый ее шаг, каждый поступок, даже жест подвергались строгой оценке, разумеется, чаще всего — пристрастной, то есть толковалось как угодно — и вкривь, и вкось. К примеру, чему она только что смеялась? Мужа осудили на четыре года, а ей — ничего, даже весело! Или как она посмела улыбнуться вон тому парню? Неспроста ведь! А вчера поздно домой вернулась! Почему? А позавчера на машине того-то поехала в райцентр, а дорога длинная — сорок пять верст туда, сорок пять обратно, и все по лесу, вдоль реки, много всяких там завлекательных родников и тенистых чащ, скрывающих от посторонних глаз… Долго ли молоденькой, смазливой, всем улыбающейся («знаем мы эти улыбочки…»). На лице всякая там пудра-краска («знаем мы, кто и для чего ими пользуется»), муж далеко, детей нет, а родители на том конце земли, им оттуда не видно, что тут их дочка вытворяет, а ей это и надо, потому как — свобода! Теперь понятно, почему она отказалась уезжать к своим…

О, они знали все, эти люди! И ссылались при этом на свои годы, седину и прочие неопровержимые доказательства, против которых не попрешь.

И выходило: уехать к своим — плохо, не уехать — еще хуже. И Елена ломала себе голову, не зная, как себя вести, чтобы не давать повода для сплетен, как шагнуть, как повернуться, как слово сказать, чтоб его невозможно было истолковать по-дурному? Надеть на себя траур по живому мужу и не выходить из дому? Но ведь это значило бы есть хлеб, тобой не заработанный. Нет, крестьянский хлеб — горький хлеб, полит потом и кровью, он застрянет в горле, если не приложить к нему руку.

И она продолжала работать в детском саду.

Но, как говорится, беда приходит не одна, вскоре ей пришлось оставить работу.

Был пасмурный день начала весны, темные, набухшие влагой тучи висели над селом. Побоявшись, что в любую минуту может пойти дождь, Елена в этот день не повела детей на прогулку. Пока они гуляли во дворе, Елена помогала тетке Лусик управиться с обедом: чистила картошку, резала лук, капусту, время от времени выходя во двор, чтобы взглянуть на детей.

Выйдя во двор в очередной раз, Елена заметила, как одна из девочек — Света, единственная блондиночка во всем селе, — привалившись боком к стене, как-то странно, судорожно дергала плечами и головой. Елена сперва подумала, что кто-то из детей обидел ее и теперь та плачет. Но девочка не плакала, ее рвало. Елена испугалась, решив, что девочка чем-то отравилась. Подняла ее на руки и внесла в дом, села, положив ребенка на колени.

— Света! Светочка, миленькая, что с тобой?! Тетя Лусик, у нас есть простокваша? — Но, сообразив, что старуха не поняла ее, уточнила: — Ну, мацун, мацун есть? Мацун!

— Мацун есть. Сейчас!

Девочка все еще лежала на коленях Елены, которой до слез было больно смотреть, как это маленькое прелестное тельце судорожно дергалось в ее руках. Девочка закатывала глаза, смотрела на Елену со страхом, силясь что-то сказать. Мелкие бисеринки пота выступили на ее бледном личике.

Тетя Лусик вернулась с мацуном, Елена взяла стакан, стала поить девочку, но та, сделав два глотка, опять забилась в очередном приступе рвоты.

— Дохтур надо, — сказала тетя Лусик.

Елена отнесла девочку в соседнюю комнату, уложила на кроватку. Ее почему-то больше всего пугало то, что девочка не плакала. Она была уверена, что при отравлении бывают сильные рези в животе, это очень болезненно, ребенок должен плакать. Но девочка не плакала, а только закатывала глаза и бессмысленно смотрела куда-то на потолок, словно знала, что сейчас наступит очередной приступ тошноты, и осмысленно ждала его. Это сбивало Елену с толку.

— Вы побудьте с ней, а я сбегаю в медпункт, — сказала Елена и, накинув платок, выбежала на улицу.

Врача в селе не было, был только фельдшер, но его в медпункте не оказалось — как потом выяснилось, в тот день он поехал в райцентр по каким-то своим фельдшерским делам. Да и что он мог сделать?! Елена побежала к директору, сама не зная зачем. Но и директора на месте тоже не оказалось, уехал на свиноферму. Елена в отчаянии бросилась в бухгалтерию и столкнулась, с выходившим оттуда бригадиром Рубеном Григоряном.

— Елена, что случилось? На вас лица нет!

Елена молитвенно прижала обе руки к груди:

— Рубен, умоляю вас, придумайте что-нибудь, заболела дочка Вардуи, не знаю, где врача взять!

Рубен нахмурившись, проворчал:

— Везет же вам…

— Да, как утопленнику… Ну что же делать, а?

— Доктор Шахгельдян  только что уехал… Постой-ка, я сейчас. — Он вошел в бухгалтерию, но тут же вернулся. — В соседнее село поехал. Вы ступайте к ребенку, Елена, а я сейчас перехвачу его, он не мог отъехать далеко.

Он пошел к своему мотоциклу, с одного толчка завел его и в следующее мгновение исчез в клубах поднятой пыли. Несколько успокоившись, Елена побежала к своим детям.

— Ну как, ей не лучше? — спросила, запыхавшись от бега. Тетка Лусик развела руками, будто говоря: «Сама видишь…» Девочка по-прежнему лежала на спине, лицом к потолку, странно, по-взрослому отрешенно, закрыв глаза.

— Света, Светочка, миленькая! Что же с тобой, а? Болит где-нибудь? Господи, хоть бы слово сказала!

— Молчит… — вздохнула тетка Лусик.

Минут через двадцать на улице остановился старенький «Запорожец», на него чуть не наехал мотоцикл Рубена. Из машины, пригнувшись, вышел высокий, сутулый, но еще бодрый старик, а за ним, из задней двери, мать девочки — доярка Вардуи, ее прихватили по дороге, заехав на ферму. Это была плечистая, несколько мужеподобная женщина лет тридцати пяти. Мрачно взглянув на растерянную Елену, она подошла к кроватке дочери, склонилась над нею.

— Света, ай, Света…

Девочка, однако, не откликнулась на голос матери. Подошел доктор Есай Асриевич Шахгельдян, молча отодвинул женщину рукой, опустился на стул, подставленный тетей Лусик. Поднеся руку к глазам девочки, снова убрал — очевидно, проверял зрачки. Потом сказал сердито:

— Попрошу всех выйти, кроме матери.

Голос у него был сухой и какой-то бесцветный.

— Он хороший врач? — спросила Елена, когда они вышли.

— Он очень хороший врач, — успокоил ее Рубен.

Доктор Шахгельдян действительно был неплохим врачом. И несмотря на то что молодые считали его архаиком (очевидно, потому, что старик крайне редко, лишь в исключительных случаях, выписывал больным современные медикаменты, предпочитая им народные, выдержавшие многовековое испытание), все же при необходимости не стеснялись обращаться к нему за советом или помощью. Старик жил километрах в десяти отсюда, в большом селе Атерк, где был его дом и где он принимал больных. Он один обслуживал несколько деревень, это был его участок, и люди настолько привыкли к нему, что обращались даже в самых безнадежных случаях, а потом говорили: «Раз уж доктор Есай не смог, чего там говорить…»

Доктор Есай вышел из соседней комнаты:

— Ребенка нужно немедленно уложить в больницу.

— Но что же с ней, доктор?

— Ничего не могу сказать уверенно, но подозреваю, что у девочки менингит.

— Что?!

— Успокойтесь, милая, успокойтесь, — поднял седые брови доктор Шахгельдян. — Подозрение — это еще не факт, я ведь не пророк, могу и ошибаться.

Увы, он не ошибся, через два дня в районной больнице диагноз подтвердился. К счастью, ребенок выжил, но к тому времени Елена вынуждена была оставить детский сад, потому что на следующий же день после того, как девочку увезли в больницу, матери побоялись отдавать детей на попечение Елены. Их уговаривали, стыдили, но ничего не помогло. В души этих женщин отверткой предрассудков ввинчивались словосочетания: «дурной глаз», «тяжелая нога» и прочие, над которыми сами же и посмеивались, но которые сейчас обрели до ужаса грозный смысл. Эти словосочетания оказывались сильнее здравого смысла, потому что за ними вырисовывалось все, что было со дня приезда Елены. Это парализовало матерей. На следующий день Елена обегала несколько домов, чтоб узнать, почему не приводят детей. В одних бормотали что-то нечленораздельное, в других отказывались вообще с ней говорить, из третьих просто выпроваживали, и это было почти в грубой форме, бесцеремонно. Встречаясь с ней, женщины делали вид, что не замечают ее. Или просто так переходили на другую сторону улицы.

«Меня остерегаются… — с ужасом думала Елена. — Остерегаются и ненавидят. Это же страшно! Что мне делать, как их убедить?» Арсен когда-то сказал ей: «Село есть село, у него свои законы — добрые и злые, умные и глупые. Оно разнолико, и на каждый его лик веками наслаивалось много такого, чего не следовало; да снять нелегко, снимешь один слой, а под ним оказывается другой, потом третий. Много времени надо и труда, чтобы добраться до его истинного лика». Но Елена тогда не поняла глубокого смысла этих слов. Теперь же начинала понимать.

Елена, вся в слезах, пришла за советом к директору совхоза: как ей быть? Тот уже знал о случившемся.

— Черт с ними, не хотят, не надо, — в сердцах сказал он.

— Но надо же им объяснить?! Детей ведь жалко…

— Ничего не надо объяснять. Сами прибегут просить, как почувствуют, что глупость сотворили. Это Ануш их уговорила.

— Но что же мне-то делать? Должна я чем-то заниматься?!

— К сожалению, в школе тоже мест нет, на одном окладе сидят четверо, — сказал директор, побарабанив пальцами по столу. — Но без дела не останешься. Пойдешь работать на виноградники?

— Господи! Куда угодно!

— Вот и хорошо. Прямо с утра и иди. Я предупрежу Рубена.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Вот так и получилось, что она оставила своих, как она говорила, детей и пошла работать на виноградники. Работала наравне со всеми, старалась не отставать от других. На первых порах было, конечно, трудно, но постепенно вошла во вкус — в этом помогли несколько женщин, с которыми она сблизилась так, что работать на виноградниках ей стало нравиться. Иногда она оставалась там допоздна и приходила домой, когда на дворе было уже темно, молча поднималась к себе, без сил падала на кровать и мгновенно засыпала. Жила одна своей обособленной жизнью, старалась не вмешиваться в дела семьи, которая, по сути дела, отторгла ее. Никто в доме не заговаривал с ней, никто не спрашивал, как ей живется, о чем она думает, где бывает, что делает. В мужнином доме она стала кем-то вроде жилички, которую хозяева терпят скрипя сердце. Елена даже вещи свои перенесла в спальню, освободив другую комнату, и теперь та пустовала. Так она жила, отвергнутая близкими ей людьми, нелюбимая ими, борясь в одиночку с неласковой своей судьбой…

Письма Арсена, конечно, были бы хорошим подспорьем для сохранения душевного равновесия, но писем почему-то не было. «Может, дома получают, а тебе не говорят?» — подала ей мысль Евгине. Елена покачала головой, она не верила, что родные Арсена могли пойти на такую подлость. И была права. Однажды свекровь поднялась к ней и спросила: нет ли писем?

— Если бы были, разве я не показала бы? — отозвалась Елена.

Мать Арсена Марьям скорбно закивала и, утирая глаза уголком головного платка, вышла. Может, письма застревают где-то по дороге? Или просто не дают ей? И зачастила Елена в сельское почтовое отделение. Работники почты уже привыкли к ее приходам, жалостливо вздыхали:

— Нету, дочка, к сожалению… Ты не беспокойся, как только придет, мы сразу же, без задержки…

День с утра был пасмурный. Хоть и был конец марта, но весна не чувствовалась. Небо, затянутое плотными тучами, тяжело зависло над селом, над виноградниками, временами разряжаясь нудной, затяжной моросью, которую и дождем-то нельзя было назвать, но от нее все сырело, набухало влагой: и земля, и деревья, и одежда, и волосы женщин, и сам воздух. Промозглая холодная сырость сводила руки так, что пальцы не чувствовали садовых ножниц; проникала под одежду, вызывая мелкую дрожь во всем теле; на ноги налипали тяжелые липкие комья грязи, мешая двигаться. И непонятно было — продолжать работу или идти под навес полевого стана, где уютно потрескивала железная печка и было сухо и тепло.

— Да куда же запропал этот Рубен? — в сердцах сказала черноглазая шумная старуха Ашхен, орудовавшая ножницами недалеко от Елены. — Мы тут все перемерзли, как щенята! Ты тоже, как дура, надела этот жакет, как будто август.

— Но в нем тепло, — соврала Елена. — Мне совсем не холодно.

Так уж получилось, что подруги по работе говорили с ней по-армянски, она же с ними — по-русски. И они неплохо понимали друг друга, а если какое-то слово оказывалось неясным, его уточняли сообща, на обоих языках.

— Слушай, зачем обманываешь? — кипятилась Ашхен. — Тебе не холодно разве? Посмотри на свои губы. — Тут она, для большей наглядности, шлепнула по собственным губам. — Как у покойника.

— А они у меня всегда синие, — улыбалась Елена.

— Слушай, ты это кому обманываешь? Ты это мне обманываешь? Разве утром у тебя были такие губы?

— Утром я их подкрасила, честное слово! — смеялась Елена.

Тут откликнулась Анна, работавшая за другим шпалерным рядом.

— Один раз надо всей бригадой пойти к ней домой и содрать волосы с головы ее свекрови, чтобы не жалела для снохи хотя бы старого ватника.

— А что, это хорошая мысль, — поддержала ее другая женщина сквозь общий смех.

— Верно, сегодня же пойдем к тетке Марьям!

На этом участке бригады работали двенадцать женщин. Если все они надумают пойти… Елена представила себе, что станет со свекровью, которая на самом деле не отказывала ей в теплой одежде — Елена сама не просила. Да, у нее были свитер и старая куртка Арсена, но она не стала их надевать, решив, что как-никак весна.

— Ой, что вы, девушки, мне же никто не отказывает! — испуганно сказала Елена. — Завтра же надену свитер.

Женщины весело посмеялись над ее страхами.

Так, в заботах и безысходной тоске, прошло еще полгода. Елена, немного оживавшая на работе, дома приходила в отчаяние. Отчуждение с родными Арсена нарастало, в то время как от него самого известий не было почти год. Весну сменило лето, а лету на смену вновь торопилась осень. Работы на винограднике не прекращались даже в ненастную погоду. И в тот день с утра зарядил нудный дождь, то морося, то усиливаясь. Девушки, еле передвигая ноги из-за налипшей грязи, роптали вполголоса. А потом Евгине скомандовала:

— Ну, хватит нам мокнуть под дождем. Директор за это премии не даст. В такую погоду пусть Рубен сам работает. Пошли под навес!

— А вон он едет! — сказала Елена.

— Кто, директор?

— Нет, Рубен.

— Вот и хорошо, мы сейчас с него штаны снимем…

— Как бы он с тебя не снял, — отозвалась одна из женщин.

Евгине притворно вздохнула:

— Где уж нам такое счастье? Этот дурак кроме своей плоскозадой Гоарик никого не видит. Просто удивительно, как это он при таком здоровом теле одной Гоарик довольствуется? Не иначе, она его плохо кормит.

— Мне кажется, он на нашу Елену заглядывается, — заметила Марго. — Смотри, Лена, будь осторожна с ним.

— А разве кто-нибудь может устоять перед ней? — добавил кто-то с задних рядов.

Елена растерялась, покраснела и пролепетала, чуть не плача:

— Что вы, девочки, не надо так.

Евгине, взявшая над Еленой молчаливое шефство, набросилась на Марго:

— Слушай, Марго, ты что, совсем рехнулась, да? Бедняжка и так не знает, как шагнуть, чтобы на нее пальцем не показывали.

— Да, ни к чему болтать всякое, — дружно поддержали ее остальные. — Забыли, до чего довели сплетни матери Манвела, говорившей сыну, что двое из четырех его сыновей похожи на каменщика Бахши? Этот дурной берет ружье, идет стреляет в бедного Бахши, ведет в лес жену, двоих детей, которые якобы не похожи на него, там их убивает, после чего идет в милицию сдаваться, а теперь гниет в бакинских тюрьмах. Да вы все это сами знаете. Не приведи Господь, дома услышат! Со свету сживут, они, наверное, только и ждут случая…

Марго уже и сама пожалела о сказанном.

— Да что вы, я же пошутила!

— И шутить надо уметь, — раздраженно заключила Евгине. — У девчонки и так сердце кровью обливается. Ни к чему это.

Рубен остановил мотоцикл неподалеку от Елены и Евгине.

— Слушай, бригадир наш дорогой, — подступилась к нему Евгине, воинственно уткнув руки в толстые бока, — это как же, значит, получается? Ты себе где-то раскатываешь на мотоцикле, а мы здесь топчемся под дождем. Все промокли, аж до пупка.

— Зачем же мокнуть? — примирительно сказал бригадир. — От такой работы мало проку. Пошли бы под навес.

— А кто нам разрешал под навес?

— А вы что, сами не сообразили? Ладно, ступайте под навес. Живо, живо, а то, не дай Бог, захвораете, потом мне же придется отвечать перед вашими мужьями.

— А у кого нет мужа? — оскалилась Евгине. — Вот у меня, например, нету его, сукиного сына. Околевать мне, что ли?

— С чего бы тебе околевать? Ты баба здоровая. Кровь с молоком, никакая болезнь не возьмет! Ну, хватит зубы скалить, ступайте под навес!

Женщины шумной гурьбой ворвались под навес, фыркая и отряхиваясь, словно только что вылезли из проруби.

— Что, замерзли? — ухмыльнулся сторож полевого стана, одноглазый Теван, сидя перед раскрытой дверцей печки и вороша в ней угли обгорелой палкой. — Я же сказал: идите, будет дождь.

— Когда это ты сказал? — удивилась Евгине.

— Ну, хотел сказать… — поправился старик.

Рубен тоже въехал под навес, прямо на своем мотоцикле, и остановился, уткнувшись передним колесом в дверь картофелехранилища, находившегося тут же, у виноградников. Слез с сиденья и, повернувшись к женщинам, сказал будничным голосом:

— Елена, я сейчас был на почте, там тебе письмо от Арсена…

— От Арсена? Где? Вы не взяли?

— Как не взял? Вот оно! — Он достал из кармана гимнастерки смятое письмо.

Елена схватила письмо, поглядела на него сверху, снизу, потом, улыбнувшись, смахнула слезы, отошла в дальний угол навеса и стала непослушными пальцами надрывать конверт. Женщины невольно притихли, даже Евгине шепотом укорила Рубена:

— Не сердце у тебя, а камень необтесанный! Такое письмо в кармане держишь и молчишь.

— Что же, по-твоему, я должен был под дождем отдавать? Да и задержал-то не больше минуты, — оправдывался бригадир.

А Елена тем временем читала и перечитывала листок из ученической тетрадки, исписанный карандашом, то улыбаясь, то снова утирая слезы, не видя вокруг себя никого и ничего, даже того, что некоторые из женщин, сами того не замечая, тоже вместе с нею то улыбались, то утирали слезы. Марго подошла к Рубену и так, чтобы Елена не услышала, сказала вполголоса:

— Слушай, Рубен, ты отпусти ее домой, пусть своих порадует, а? А мы за нее отработаем.

Рубен усмехнулся.

— Без тебя я, наверное, не додумался до этого, да? — Он посмотрел на плотные свинцовые тучи, обложившие небо. — Этот дождь, кажется, зарядил на всю неделю. По-моему, вам всем надо расходиться по домам. Только на чем ехать?

Евгине, услышавшая их перешептывание, тоже подошла.

— А ты сперва отвези ее в село и, если встретится какой-нибудь грузовик, пришли его за нами. А не встретится, тоже не беда, пешком пойдем, нам не привыкать.

Рубен задумчиво поглядел на Евгине и улыбнулся.

— Ей-богу, Евгине, ты иногда умные слова говоришь.

Елена, наконец оторвавшись от письма, устало опустилась на скамейку, недоуменно уставилась в пространство, но на ее губах блуждала едва заметная улыбка. Женщины обступили ее:

— Ну как, Лена, как он там, наш Арсен?

— Где он? В каком городе?

— Ну не томи же, по глазам видим — письмо хорошее.

Елена прижала письмо к груди и закрыла глаза.

— Ой, девушки, миленькие, родненькие, он же совсем рядом, рукой подать!

— Как рядом?

— Где рядом? А сказали, что увезли куда-то далеко!

Елена вдруг раскрыла глаза, одарив всех ослепительным сиянием озерной синевы.

— Он в Баку!.. Понимаете, в Баку. Был в Закатале, не знаю, где это, а теперь он в Баку, в тамошней колонии.

Девушки переглянулись между собой, одни с недоумением, другие разочарованно: Баку — это без малого пятьсот километров туда и столько же обратно. Непохоже, чтобы «рукой подать»…

— Девочки, она хочет поехать! — воскликнула Евгине. — Клянусь Богом, она хочет поехать к мужу!

Елена радостно запрокинула голову и рассмеялась:

— Ну конечно, поеду, девочки, милые, хорошие! Это же совсем близко, и он ждет меня, я должна ехать!

— Он пишет, что ждет? — спросил Рубен.

— Нет, Рубен, он этого не пишет, но я же знаю, я по себе знаю!

— Вот так и скажи, — вставил охранник Теван, — так и скажи, что ты сама хочешь поехать к нему.

— Сама, сама, сама, Господи, конечно, сама! — смеялась Елена радостно, раскованно, как уже давно не смеялась.

Охранник выпрямился, захлопнул дверцу печки и, вытирая слезящиеся — наверное, от дыма — глаза, сказал:

— Езжай, дочка, ты правильно говоришь, он там тебя непременно ждет. Ты слушай свое сердце, оно не обманет. Да хранит тебя Бог!

Слова старика прозвучали, может быть, излишне торжественно, но почему-то никто из женщин не засмеялся, хотя в другой раз ни одна из них не упустила бы столь подходящего случая позубоскалить вволю.

Рубен молча развернул мотоцикл.

— Садитесь, Елена, отвезу вас домой.

— Как? Сейчас?

— А что? Разве не хотите?

— Как не хочу? Но я же на работе.

Тут Евгине, напустив на себя сердитость, прикрикнула на нее:

— Ненормальная, что ли?! Тебе говорят — садись, значит, садись и поменьше разговаривай! Что надо, мы без тебя сделаем.

— А сегодня тем более делать нечего, — наперебой заговорили остальные, да так энергично, что сторож Теван заткнул себе пальцами уши и заорал:

— Тише вы! По одной не можете говорить, что ли?

— Не можем, — откликнулись женщины.

— Тьфу ты, — с досадой плюнул сторож, — глотки у вас луженые, вот что! Драть вас некому!

— Ну так как, Елена, едете или нет? — прервал всех Рубен.

— Ой, ну конечно, еду! Надо же родным сообщить, обрадовать…

— У-ух! чтоб им эта радость поперек горла встала, — высказала свое искреннее желание Евгине.

— Не надо, девочки, жалко их, сколько горя повидали.

— А ты мало повидала, да? — подключилась Марго. — А насчет работы не беспокойся, все за тебя сделаем.

— Сделаем, сделаем, так не оставим, ты поезжай, — вразнобой подтвердили остальные. — Оставайся там сколько надо.

— Спасибо, девочки, славные вы мои, не знаю, что бы я без вас делала… — растроганно прошептала Елена.

Рубен отстегнул кожаный чехол на коляске и, когда Елена уселась, закрыл ей ноги, Марго накинула ей на голову и плечи непромокаемый плащ и закутала так, что Елена стала похожа на матрешку.

— Вы меня как будто на Крайний Север провожаете, — рассмеялась она, покорно отдавая себя в заботливые руки.

— Ну все, хватит! — Рубен нажал на стартер, под навесом оглушительно загрохотало.

Минут через десять, когда въезжали в село, Рубен наклонился к ней и громко, чтобы перекрыть рев мотора, сказал:

— Елена, если решите ехать в Баку, то днем раньше скажите мне, я найду машину. А если меня не будет, обратитесь прямо к директору, он все сделает ради Арсена.

— Спасибо, Рубен, — прокричала Елена снизу вверх. — Только мне не хочется вас беспокоить. Я как-нибудь на попутных до райцентра, ведь недалеко.

Рубен невольно нахмурился.

— Значит, вы всех нас обидите, не смейте делать этого, поняли?

— Поняла, спасибо вам! — благодарно улыбнулась Лена.

В полусотне шагов от дома она попросила остановить мотоцикл.

— Дальше я сама пойду… — сказала она, мучительно краснея и стараясь не глядеть на Рубена.

Рубен, однако, даже скорости не сбавил, словно и не слышал Елениной просьбы. Но когда остановились у ворот дома, он сказал, деловито отстегивая кожаный чехол:

      —  Елена, послушайте, что я вам скажу, но прошу... Прошу простить меня за эти слова... Вы мне нравитесь, очень, и я не скрываю этого. С того дня, когда в первый раз увидел вас с Арсеном, растерявшись, я даже не рискнул пожать вашу руку. Того, кто западает в душу, потом невозможно забыть ни через день, ни через месяц, ни через год.  Что бы ни было, что бы ни случилось, для этого человека навсегда предназначено  место в твоем сердце... Но вы жена моего друга. Если бы это было не так, если бы у меня не было жены и троих детей, я бы остановил  мотоцикл подальше от вашего дома. Вот такой получается фокус, Елена джан.

Елена поняла: он знает о том, что произошло в тот день, когда она в первый раз села на его мотоцикл.

— Не сердитесь на меня… пожалуйста… — чуть слышно пролепетала она, краснея.

— Не говорите глупостей, Елена, вы здесь ни при чем… Ладно, входите вы первая, обрадуйте стариков. Идем.

Елена облегченно улыбнулась и толкнула дверную калитку. Под навесом дома на тахте лежал Мисак. В дождь у него обычно начинала «болеть» ампутированная рука, и он никак не мог привыкнуть к тому, что при этом особенно сильно «болят» несуществующие пальцы да локтевой сустав.

— Айрик, — сказала Елена, — а где мама?

Увидев приближающегося Рубена, дед Мисак спустил ноги с тахты, поднялся, сел, потирая больное плечо.

— Лена, что-нибудь случилось? — забеспокоился старик.

— Ничего, айрик, все хорошо, — сказала Елена. — Арсен прислал письмо.

— Письмо? Ну слава Богу!.. А я, по правде, испугался. Ну, где он, что пишет?

— Пишет, что все хорошо. Сейчас он в Баку, айрик! Жив, здоров… А где же мама? Ее нет дома?

— Почему нет, она дома. Наверное, занята.

В этот момент из дома вышла бледная от страха мать Арсена:

— Что такое? Что случилось?

Елена бросилась к ней, обхватила за плечи:

— От Арсена письмо, мама! Он здоров, сейчас в Баку. Рубен был на почте, а там письмо… — Елена торопливо достала из-за пазухи смятый конверт. — Вот оно!

Но тетка Марьям уже не слушала, высвободившись из ее объятий, она бессильно опустилась рядом с мужем. И заплакала:

— А я уж подумала… Хорошее в голову не приходит… Только плохое…

В этом доме уже перестали ждать добрых вестей, только дурных. Елена на радостях забыла о неприязни, которую питала свекровь к Рубену с того самого памятного дня, и принялась накрывать к чаю, но бригадир, посмотрев на часы, от чая отказался.

— Мне надо найти машину для моих женщин. — Он кивком головы указал на двор, дождь заметно усиливался. — Этот дождь не скоро кончится.

После его ухода под навесом воцарилось напряженное молчание. Уже по тому, с какой неприкрытой злобой смотрела свекровь на высокую статную фигуру идущего по двору Рубена Григоряна, Елена поняла: не миновать очередной грозы. Вспомнилось, что никто слова не сказал бригадиру, даже стула не предложили.

— Это он тебя привез? — спросила Марьям. — Опять!

Елена чувствовала, как все внутри ее сжалось в твердый ком.

— Ну что вы… — проговорила она, не в силах сдерживаться, слишком уж разителен был контраст между тем, что происходит сейчас, и тем, что было полчаса назад на полевом стане. — Ну почему так… В такой радостный день… Я же… я же рвалась к вам, чтобы обрадовать!

Она выбежала с веранды, быстро поднялась к себе.

Ей ничего не было нужно, ничто не привлекало внимания. Хотелось только одного: молча сидеть, слегка грустить об ушедшем безвозвратно времени и думать. Думать постоянно, отыскивая выход из вроде бы безвыходного положения.  Боже, шептала она, дай мне  силы выдержать все то, что я не  в силах изменить.

А за окном ветер раскручивал пружинки веток, гонял опавшую желтую листву, проскальзывал меж стволами деревьев, окутывая их ноябрьским хладом.

Потом была ночь, но Елене не спалось. Лежа на большой постели, убранной шелками цвета осени, она думала об Арсене, таком близком и далеком, таком нежном, заботливом и внимательном… Он вошел в ее жизнь волей случая. Казалось, эта встреча была шуткой судьбы.

Может, и так… Только эта шутка обернулась огромным, искренним чувством, со всеми сопутствующими атрибутами: негой, жаждой единения, ожиданиями и страданиями. И чем дальше бежит узкая тропинка их непростых отношений, тем глубже она прорастает им, тем больше боится нарушить случайным словом, действием хрупкую гармонию их сердец. Страх заставлял трепетать душу, как лань. Она страшилась сплетен, которые преследовали ее и могли оттолкнуть Арсена, если он поверит в них. Ведь он не знает о ее скрытых терзаниях и недомолвках, ради сохранения мира в большой семье, живущей старыми устоями.

«Если бы ты знал, как я тебя люблю, — мысленно говорила ему Елена. — О, если бы ты мог почувствовать, как рвется мое сердце от безысходности, как плачет душа от разлуки, как стонет плоть от одиночества… Любовь — это воистину добровольное помешательство». Она не понимала, радоваться или печалиться своей великой любви, из-за которой столько страданий. По всей вероятности, Елена решила, что Богу угодно испытывать ее вновь и вновь, чтобы убить или сделать ее дух в десятки раз сильнее прежнего. И она, готовая на самопожертвование, просила Бога: «Милосердный! Дай моему любимому здоровья, сил, чтобы он смог выдержать там и выжить, чтобы одним из его желаний было желание вернуться ко мне и радовать своим присутствием, без которого я чахну придорожным цветком, в пыли забот, надуманных хлопот и тягостных сомнений…»

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Грузовик легонько скрипнул тормозами и остановился у двери сельского буфета. Директорский «уазик» стоял неподалеку. Анушеван, водитель грузовика, открыл дверцу.

— Я только на минутку, — сказал он, — возьму пачку сигарет, а то мои кончились… Тебе что-нибудь надо? Ну, лимонад, булку…

— Нет, ничего не надо, спасибо.

Анушеван спрыгнул вниз и скрылся в буфете. Елена зевнула, потом взглянула на часы — свадебный подарок Арсена, был девятый час утра. Как это бывает с людьми, не привыкшими к частым поездкам, Елена в эту ночь извелась от бессонницы, и теперь ее безудержно тянуло ко сну. Она хотела закрыть глаза, чтобы хоть на минутку забыться, но в этот момент увидела Габриела Арутюновича, он вышел из двери буфета, остановился, закурил сигарету и направился к «уазику».

— Габриел Арутюнович, — окликнула его Елена, высунув голову из кабины грузовика.

Директор удивленно вскинул брови и, прихрамывая, подошел к ней. Елена вышла из машины и, шагнув навстречу, пожала его протянутую руку.

— Ты куда это в такую рань, Елена? — спросил Балаян, косясь на раскрытую кабину грузовика: там стоял чемодан Елены. — Уезжаешь, что ли?

Елена поняла, что поездку на грузовике организовал Рубен, судя по тому, что директор об этом ничего не знал.

— Ага, — кивнула Елена, — уезжаю.

— Понятно. — Габриел Арутюнович отчего-то зябко поежился и машинально повторил: — Понятно… Ну что же, как говорится, счастливого тебе пути… А почему на грузовике? Разве другой машины не было? А впрочем, какая разница, верно?..

— Что с вами, Габриел Арутюнович? Что-нибудь случилось? Ну говорите же!

— Нет, нет… У меня все в порядке… Просто все как-то неожиданно, понимаешь.

— Что неожиданно?

— Не знаю, Елена… Ну ладно, мне пора. Прощай.

Елена вдруг поняла.

— Постойте, куда же вы?

Директор остановился.

— Что еще, Елена? Я же сказал: счастливого пути.

— Ой, да вы что, Габриел Арутюнович, милый! Я же к Арсену еду. Позавчера получила от него письмо, он сейчас в Баку, в шестой колонии. Я к нему еду.

Габриел Арутюнович несколько мгновений тупо смотрел на нее, как бы с трудом осмысливая услышанное, потом его лицо заметно смягчилось, взгляд потеплел. Он недовольно покачал головой.

— Старею я, Елена, в голову всякий вздор лезет… — смущенно проговорил он.

Елена поняла: этот не простил бы ей, потому что каждому человеческому поступку у него есть точное название. Предательство он не станет называть просто слабостью.

— Ну зачем вы так? — сказала Елена. — Почему?

— Говорю же тебе: старею, вот и все. Снисхождение к старости надо иметь, или не надо, черт возьми… — проворчал Балаян, стараясь на нее не глядеть.

— Хорош старик, нечего сказать… — хмыкнула Елена.

— Побойся Бога, Елена!

Из столовой вышел Анушеван, засовывая в карман две пачки «Авроры».

— Ну, поехали?

— Ага, едем! — Елена повернулась к Габриелу Арутюновичу. — До свидания, пожелайте мне удачи. — Она протянула руку.

— Елена, совесть надо иметь. Вспомни хотя бы вашу поговорку насчет повинной головы.

— Нет, правда, я без обиды. Ну, дайте же вашу руку!

— Не кричи, пожалуйста, я неплохо слышу. — Он повернулся к Анушевану, дожидавшемуся в кабине своего грузовика. — Послушай, Анушеван, ты прямо в Степанакерт едешь?

— Нет, до райцентра. А что?

— Тогда принеси-ка сюда этот чемодан.

Елена в недоумении посмотрела на Балаяна.

— Зачем это, Габриел Арутюнович?

— Понимаешь, дочка, я только что вспомнил, что мне срочно надо в Степанакерт съездить. Вот и подумал: почему бы заодно и хорошего человека не прихватить?

— Ведь неправда же!

— Правда, Елена, я там, понимаешь, должен договориться по одному делу… Кроме этого, у меня дела и в облисполкоме.

Елена укоризненно покачала головой.

— Ну и мастер же вы сочинять!

— Ну вот, в этом мире и правды сказать нельзя, — улыбнулся директор, проследив взглядом за тем, как Анушеван несет чемодан к «уазику». — Не надо в багажник, Анушеван, поставь прямо на заднее сиденье. Пойдем, Елена.

Он сел за руль. Елена устроилась рядом с ним, она любила смотреть на несущуюся навстречу дорогу.

Габриел Арутюнович вырулил на широкую дорогу, и через минуту машина уже бодро катилась вдоль реки, вырвавшись за пределы села.

— А мы не опоздаем? — спросила Елена, устраиваясь поудобнее.

— Поезд будет в половине двенадцатого, мы успеем пару раз съездить туда и обратно. У тебя есть такое желание?

Елена засмеялась и сказала, что такого желания у нее нет, потому что ей хочется спать.

— А ты перейди на заднее сиденье, свернись там калачиком и спи, — предложил Балаян.

— Но мне и смотреть хочется!

— Нет уж, тебе придется выбрать что-нибудь одно.

Дорога свернула в лес. По обе ее стороны тянулись деревья. Голые ветки вяло шевелились от несильного дуновения холодного ветерка. Все было не так, как прошлым летом, когда она в первый раз проезжала по этим местам.

— Что-то ты приумолкла, Еленочка, — сказал Габриел Арутюнович. — Ты хоть завтракала?

— Да. Утром поела.

Габриел Арутюнович взглянул на нее.

— А я еще нет.

— Вы же только что из буфета! — удивилась Елена.

— А я там был по делу. У тебя ничего нет пожевать?

— Есть! Хлеб, сыр…

— Сыр мне нельзя, врачи запретили. А другого ничего нет?

— Я… — смутилась Елена, — я рассчитывала что-нибудь по дороге купить.

— Понятно. Ну ладно, потерпим. На голодный желудок ездить даже полезно. Кстати, а как у тебя с деньгами?

— Деньги у меня есть! — поспешно отозвалась Елена. — У меня много денег.

— Ну сколько, например?

— А зачем вам это? — спросила Елена, начиная догадываться, к чему он клонит.

— Хочу выяснить, имеет ли смысл тебя грабить.

— Имеет, у меня целых двести рублей.

— В лотерею выиграла, что ли? Открыла бы секрет, как это делается.

— Нам же на свадьбе дарили деньги, вот оттуда. Я поняла… Вы хотите узнать, как родители отнеслись к моей поездке.

— Черт возьми, ну и женщины пошли в наше время.

— Когда я им сказала, что хочу поехать к Арсену, они обрадовались. И эти двести рублей дали они.

— А если… — Габриел Арутюнович переключил скорость, начинался подъем. — А если я сейчас остановлю машину и буду смотреть на тебя взглядом многоопытного сыщика Шерлока Холмса?

Елена улыбнулась.

— Я вас представила в роли Эркюля Пуаро. Он тоже классный сыщик. Ну ладно, сто рублей, — с досадой, но еще улыбаясь, сказала Елена. — А остальные сто были у меня.

Когда приехали в Мардакерт, Габриел Арутюнович остановил машину возле районного отделения милиции, вылез и, поскрипывая протезом, вошел в здание, велев Елене поскучать минут двадцать.

— А что случилось?

— Пустяки. Небольшое дельце, я скоро вернусь.

Он действительно вернулся минут через двадцать.

— Ну вот и все, теперь можно ехать дальше, — сказал он, снова садясь за руль. — Сильно скучала?

— Нет, но все время боялась, что кто-нибудь меня узнает.

— А вот этого бояться не надо, Елена. Договорились?

Елена согласно кивнула:

— Договорились.

— Я вижу, ты очень умная девушка, — удовлетворенно сказал Балаян. Он взялся было за ключ зажигания, но, вспомнив что-то, достал из кармана какую-то бумажку и протянул Елене. — Держи. Завтра, когда ты прибудешь в колонию, надо будет это письмо отдать начальнику колонии. Григорян его фамилия, имя — Гурген. Он из наших мест, хороший мужик, приятель Павлика Багунца. Павлик написал ему письмо. Ты его знаешь, в тот злополучный день он был у нас в селе. Кстати, его жена тоже русская, в здешней школе преподает. Словом, он тут просит сделать все возможное, чтобы ты поскорее встретилась с Арсеном. Ты не стесняйся, прямо иди к нему и отдай письмо. И помни всегда, что кроме писаных есть и неписаные законы жизни. Один из этих законов гласит: как только закрывается одна дверь, непременно открывается другая, но все беды в том, что мы смотрим на запертую дверь, не думая обращать внимание на открывающуюся… И чтобы ты была спокойна, знай: здесь все по закону, просят только ускорить. Вот и все. Ясно?

Елена приняла письмо и посмотрела на Габриела Арутюновича долгим признательным взглядом, но тот, словно уже забыв о ней, выруливал машину на середину улицы. Через несколько минут райцентр остался позади, по обе стороны асфальта раскинулись поля, распаханные под озимые, да плантации с хлопчатником, не убранным до конца; и там, и там неспешно двигались сельскохозяйственные машины.

Елена сидела рядом с Балаяном, искоса, стараясь делать это незаметно, смотрела на его профиль и снова представляла себе, что бы он подумал о ней, если бы она действительно уехала к себе, в свой родной городок Волхов.

— Ты бы рассказала о чем-нибудь, Елена, — сказал Балаян. — А то разглядываешь меня так, будто хочешь загипнотизировать. Так я, пожалуй, заснуть могу.

Застигнутая врасплох, Елена растерялась.

— Откуда вы знаете, что я вас разглядываю?..

Директор показал на зеркальце:

— Я тебя тут вижу. Ну-ка, признайся, о чем ты сейчас думала?

Елена, немного поколебавшись, неожиданно произнесла:

— А вы не будете смеяться?

— Ну, если что-нибудь смешное.

— Я подумала… а правда, что бы вы подумали обо мне, если бы я в самом деле уехала к себе домой?

Балаян ответил не сразу. Сперва переключил скорость, обогнав идущий впереди грузовик, и лишь после этого ответил:

— Да ничего, Елена. Просто промолчал бы.

— То есть как промолчали бы?

— Не сказал бы того, что у меня вертится на языке с тех пор, как ты там, около буфета, пересела ко мне. Видишь ли, Елена, о таком «парне», как ты, в старые добрые времена бывалые солдаты говорили: «С ним бы я в разведку пошел…» Вот этих слов я бы тебе не сказал.

Елена покраснела и, отворачиваясь от него, тихо проговорила:

— Спасибо, Габриел Арутюнович…

Через полчаса прибыли на знакомую Елене станцию. Балаян остановил машину у края привокзальной площади.

— Если хочешь, выйди, разомни ноги, — предложил он.

— А где тут касса?

— Найдем, Еленочка, найдем эту самую кассу. Ты тут немного присмотри за моей родимой, а я поищу. Скоро вернусь.

Елена стала прохаживаться по тротуару, не спуская глаз с «уазика». Было довольно холодно, народу на площади было мало, но, судя по голосам, доносившимся из дверей, когда они открывались, в зале ожидания людей скопилось достаточно. Из открытых форточек верхнего этажа едва слышно доносилась музыка, тянуло дразнящим запахом еды. Елена невольно раздула ноздри, почувствовав, как засосало у нее под ложечкой. Она с вожделением взглянула на «уазик», где в кошелке лежал свежеиспеченный хлеб с сыром. Ей хотелось наброситься на этот хлеб, благо дверца не заперта, но боялась, как бы Балаян не застал ее за этим занятием… Что-то он задерживается. Елена с тревогой взглянула на часы. А ну как все билеты распроданы? Забыв про еду, она решительно направилась было на поиски билетной кассы, но тут же с досадой вспомнила «родимую», оставленную на ее попечение. Но вот наконец Габриел Арутюнович! Медленно, не спеша спускался он по широким, без перил, каменным ступенькам.

— Ну что, Елена, наверное, замерзла и теперь меня ругаешь? — сказал Габриел Арутюнович. — Билет же взял, — добавил он, деловито запирая на ключ дверцу машины. — А сейчас пойдем.

— Куда еще пойдем?

— Я же тебе сказал, что голоден, пойдем немного перекусим.

— Вы голодны, вы и идите, а я сыта!

— Я тебе не предлагаю поесть, я знаю, что ты сыта, но неудобно же, если я один пойду.

Елена ужаснулась:

— Я?! В ресторан?! Да я там в жизни не была!

— И правильно делала, что не была, там женщинам не место, — смиренно согласился Габриел Арутюнович, стараясь скрыть невольную улыбку. — Но один раз, я думаю, можно рискнуть, в порядке помощи бедному ветерану славной Советской армии.

Как ни старалась Елена сохранить сердитый тон, ничего у нее не вышло — упоминание о «бедном ветеране славной Советской армии» перечеркнуло ее усилия. Она прыснула, потом озадаченно покачала головой.

— Ну и ну! Первый раз вижу такого мастера заговаривать зубы! Ладно, идемте! Только имейте в виду: назло вам я буду есть все, что там подадут!

— Надеюсь, хоть кусочек черствого хлеба мне оставишь.

Пообедав, они спустились на улицу. Габриел Арутюнович достал из машины Еленины вещи: чемодан и узелок, поставил на тротуар, взглянул на часы.

Из здания вокзала вышел длинноволосый официант, который их обслуживал, прижимая к груди большой бумажный кулек, набитый чем-то доверху. Балаян принял кулек и передал оторопевшей Елене.

— Что это? — мысленно взвешивая довольно тяжелый пакет, спросила она.

— Это ты отвезешь Арсену.

Елена смотрела на него так, будто впервые видела.

— Габриел Арутюнович, родной, сколько же хлопот я вам доставила.

Балаян, словно не слушая ее, продолжил:

— Твое место на нижней полке.

— Но билет же…

— Не ворчи, вот твой билет, и пусть кто-нибудь посмеет высадить тебя из поезда, мигом в газете пропишем. У нас свой сельский корреспондент есть — Сантрик Симонян. Даже два корреспондента: Сантрик да Сергей Варунц. Скажем — напишут. Ты чего…

— Я не смеюсь…

— А почему не смеешься?

— Я смеюсь!

— Вот и хорошо, знай: Бог хочет сделать тебя счастливой, поэтому он ведет тебя самой трудной дорогой, потому что легких путей к счастью не бывает. Так что настоящий смех — это солнечный свет в доме. Всегда нужно смеяться, в любых переделках.

— Я так и делаю.

— Правильно делаешь. — Он протянул руку. — Ну а теперь давай прощаться, счастливого тебе пути, дочка, и счастливого возвращения.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Утром, когда поезд остановился и пассажиры засуетились, торопясь к выходу со своими чемоданами, рядом с собой Елена услышала мужской голос:

— Здравствуйте. Вы Елена?

Она быстро повернулась, испуганно взглянув на незнакомца.

Невысокого роста, лет под пятьдесят, с покатыми, как у штангиста, плечами; широкие, с легкой проседью усы, свисающие вниз по обеим сторонам толстогубого рта; из-под мохнатых бровей смотрели неожиданно лучистые, смеющиеся глаза.

— Да. А вы кто будете?

— Я — Эдуард Аркадьевич Георгиян, для вас просто Эдуард. Мне позвонил Габриел Арутюнович и просил вас встретить.

— А он мне ничего не говорил, — растерянно отозвалась Елена.

— Он у нас такой, — рассмеялся Эдуард. — Так что можете рассчитывать на мою помощь. Где ваши вещи? Вот эти? — Он взял чемодан, казавшийся в его руке невесомым (да он и был невесом: несколько пар белья да теплые вещи для Арсена, и еще бумажный кулек, который вчера вынес официант). — Ну, двинули!

Они вышли на привокзальную площадь, напоминающую, несмотря на ранний час, большой муравейник: во всех направлениях ее пересекали автобусы, автомобили разных марок и расцветок, спешащие по своим делам пешеходы, и все куда-то торопились, суетились так, что у Елены с непривычки зарябило в глазах. Вокруг площади стояло десятка два легковых автомобилей. Эдуард достал из кармана ключ, открыл дверцу красного «Москвича», поставил в багажник Еленины вещи.

— Садитесь. Хотите — на заднее сиденье, хотите — возле меня.

— Нет, я хочу рядом с вами, хочу посмотреть город. Я ведь никогда не была в Баку!

— Тогда мы сделаем так: сперва мы поедем по центральным улицам.

— Нет, нет, — прервала Елена. — Прямо в колонию! А город я еще успею посмотреть на обратном пути.

— Но вам надо отдохнуть с дороги…

— Господи, да что я такое делала, чтоб еще и отдыхать. Вместо меня все делали другие, даже билеты не покупала, на всем готовом ехала.

Эдуард невольно улыбнулся ее горячности.

— Что же, будь по-вашему. В колонию так в колонию.

Минут сорок он вел машину по центральной части города — непривычно шумной, несмотря на ранний час, полной грохота трамваев, грузовиков, забитой толпами людей. Раздавался монотонный голос муэдзина, призывающего правоверных к намазу. В глазах Елены зарябило от многоцветья красочных реклам, витрин магазинов, вывесок, блеска стекол домов. Елена смотрела на все завороженно, сама не зная, восхищает ее этот громадный, шумный, многолюдный город или пугает. Ей до этого никогда не доводилось бывать в больших городах, кроме Ленинграда, и то мельком (была, правда, мечта съездить в Москву и Киев, но так и осталась мечтой). Родилась она и выросла и тихом районном городке, затем переехала в тихое горное село. Поэтому шум большого города в первые минуты ошеломил ее, она растерянно вертела головой, пытаясь увидеть, охватить взглядом все, что проплывало мимо, мелькало, проносилось, но ей это не удавалось, и вскоре Елена почувствовала, что у нее начала болеть голова.

— Когда же город кончится? — нетерпеливо спросила она. — Неужели он такой большой?

— С пригородами вместе очень большой, конца ему нет, — подтвердил Эдуард.

Елена с недоумением поглядела на него, но произнести ничего не успела: между деревьями, высаженными вдоль улицы, по которой они ехали, сверкнуло море — сине-золотистое, ослепительное. Видны были сверкающие под солнцем прогулочные катера.

— Знаете, я никогда не видела такой красоты, — восторгалась Елена. — Это что-то удивительное, даже глазам своим не верю! А отсюда до колонии далеко?

— М-м-м… — замялся Эдуард, — да как вам сказать? Колония находится за городом, в Бёюкшоре, это в сторону аэропорта Бина. Пока что мы ехали в обратную сторону…

Елена так и ахнула:

— Как в обратную?

— Понимаете, Елена, дело в том, что вашего мужа сейчас там не будет. Их в это время уводят на работу. Я еще вчера наводил справки. Вернутся они только к вечеру. Какой же вам смысл стоять на улице до вечера? Глупо же, правда?

— Значит, мы здесь будем находиться до вечера?!

— Зачем же здесь? Мы сейчас поедем к нам домой, вы там попьете чаю, отдохнете, приведете себя в порядок, а часа в четыре мы поедем в колонию.

— В четыре? — Она взглянула на часы, было только начало десятого. — Боже мой, целых шесть часов ждать, когда он тут, совсем рядом. Да я с ума сойду!

— Не сойдете, раз до сих пор не сошли, — успокоил ее Эдуард. — Идем, мы тут недалеко живем.

Елена заколебалась. Она, разумеется, понимала, что Эдуард прав, ждать до вечера на улице глупо. Но внутренне не была готова к столь неожиданному повороту. Она представляла себе иначе: вот подойдет к окошечку, скажет, кто она и к кому пришла, ее проведут в большую пустую комнату, велят сесть на табуретку и ждать, потом войдет Арсен, одетый в полосатую куртку и брюки, с бритой головой и заложив руки спину, в сопровождении строгого надзирателя, и всякое такое, как в кино. Но все получилось совсем по-другому. Оказывается, Арсен не сидит в темной камере, а ушел на работу. Это у нее плохо вязалось со словами «тюрьма», «заключение». Но делать было нечего.

— Ну, идем, раз так… — вздохнула Елена.

Эдуард жил недалеко от Приморского бульвара, на третьем этаже большого, старинной постройки дома. Дверь им открыла женщина лет сорока, смуглолицая, с бровями, которых, по всему видно, ни разу не коснулся пинцет.

— Здравствуйте, — сказала она, широко и приветливо улыбаясь. — Вы Елена!

Елена робко протянула руку, та пожала крепко, по-мужски, при этом назвав себя: «Римма». Елена слегка опешила — она уже где-то встречала эту женщину… Чуть позже, немного попривыкнув, она все же спросила, где же могла ее видеть? В ответ Римма только засмеялась:

— Ты не меня видела, Леночка, ты Габриела видела, мы очень похожи, ведь он же мой брат. Он разве не говорил об этом?

— Да он ничего не говорил! — Елена сразу почувствовала себя легко в этом доме.

— Он оригинал, — улыбнулся Эдуард.

— И вы тоже хороши, два часа возили меня по городу и хоть бы раз сказали!

— Да вы же меня не спрашивали, я думал, вы знаете.

— Леночка, — включилась в разговор Римма, накрывая стол скатертью, — с мужчинами мне вообще не повезло, они у меня неудачные, что Габриел, что Эдуард, так что с ними не спорь. Лучше иди в ванную и помойся с дороги, а потом будем завтракать.

— Ага, сейчас, — ответила Елена, вышла в прихожую, где лежали ее вещи, и вернулась с большим кульком.

— Что это?

— Ой, знали бы, чего только не напихал сюда Габриел Арутюнович! — Она выложила на стол палку копченой колбасы, трех жареных кур, бережно завернутых в целлофан, с десяток апельсинов, столько же яблок, большой кусок сыра, банки со шпротами…

Эдуард и Римма с улыбкой наблюдали за ней, их забавляла ее детская деловитость.

— Вот… — облегченно вздохнула Елена, начисто выпотрошив кулек.

— А для чего ты все это вытащила? — спросила Римма.

— Как для чего? Будем завтракать!

— Для завтрака мы найдем кое-что другое, а это отнесешь Арсену, вместе покушаете.

— Нам, наверное, не позволят быть вместе, до еды ли будет!

— Вы ошибаетесь, Еленочка, — вставил Эдуард. — Вы пробудете вместе дня три, вот и припас Габриел вам на все эти три дня…

Елена даже побледнела.

— Три дня?.. Целых три?.. Но ведь…

— А что, Габриел не сказал тебе об этом? — спросила Римма. — Ну вот, я же говорю тебе, что мужчины у меня неудачные…

— Но… но где же мы будем все эти три дня?

— Там есть специальное помещение для тех, кто приезжает издалека. Не все же могут устроиться в гостинице.

Елена, ошарашенная, некоторое время смотрела на хозяев дома так, как утопающий смотрел бы на своих спасителей, потом ее озерно-синие глаза медленно налились слезами, а на губах засветилась счастливая улыбка.

— Целых три дня, Господи, я даже думать не смела…

Римма, глядя на нее, рассмеялась, хотя и сама не удержалась от слез:

— Ну все, все! Прочь эмоции, надо подкрепиться! Леночка, помоги все это уместить в холодильник, только побыстрей, мы умираем с голоду.

Елена за столом вдохновенно говорила, рассказывая о том, как ее всю дорогу обманывал Габриел Арутюнович, притворяясь: то ему надо в облисполком, то он страшно голоден… Они слушали и посмеивались.

Впереди Елена увидела высокие стены, оканчивающиеся наверху колючей проволокой, и с неожиданной болью в груди поняла, что это и есть тюрьма.

— Где письмо, о котором вы говорили? — спросил Эдуард.

Елена достала из кармана письмо от начальника ГАИ Мардакерта Павлика Багунца и передала Эдуарду. Рука ее при этом заметно дрожала. Эдуард ободряюще улыбнулся.

— Смелее, Еленочка, вы же сильный человек!

— Я ничего, я бодрая… — пролепетала Елена со смешанным чувством страха и недоумения, глядя на тяжелые железные ворота без калитки, на высокие каменные стены. И странно, у нее просто не укладывалось в голове, что вот за этой глухой, слепой и бесчувственной стеной находится ее Арсен, хотя и знала, что он действительно там. Она отчетливо представила себе каменные корпуса за этой стеной, ряды окон, забранных железными решетками, людей в полосатой одежде, похожей на пижаму, но вот представить Арсена среди этих людей ей не удавалось, как ни старалась. Поэтому предстоящую встречу с мужем она не воспринимала как нечто осязаемое, ощутимо реальное. Мысли путались, но, заглядывая в себя, она ужаснулась тому, что больше всего ее волнуют вот эта глухая стена, и эти ворота без калитки, и этот часовой у двери, в которую вошел Эдуард, и эти люди со своими детьми, авоськами, измученные и усталые (кто знает, сколько времени они ждут, чтобы свидеться со своими близкими, оказавшимися за этой стеной, по своему ли злому умыслу, случайно или по глупости), — все это ее волнует больше, чем сама встреча с мужем. Умом она, конечно, понимала, что эта встреча состоится, может быть, даже через несколько минут, но сердце отказывалось принимать это как реальность.

Вскоре вернулся Эдуард. Елена спросила:

— Ну как?

— Все нормально.

— Вы его видели?

— Кого?

— Ну, Арсена же!

Эдуард растерялся, потом, сообразив в чем дело, рассмеялся:

— Я-то почему? Это вы его увидите.

Елена смотрела на него так, будто впервые узнала, что сможет увидеть мужа.

— Ага… А когда?

— Да ведь я и пришел за вами. — Он достал из машины чемодан и корзинку. — А письмо передал начальнику колонии. Пошли.

— Ага, сейчас, — отозвалась Елена деревянным голосом, но не сдвинулась с места.

— Что с вами, Елена?

— Не знаю… Меня бьет какая-то неприятная дрожь… сама не знаю.

Эдуард понимающе улыбнулся:

— Ничего, это сейчас пройдет.

Они подошли к железной калитке, шагах в двадцати от ворот. Солдат с автоматом наперевес отворил дверь, пропуская их внутрь длинного узкого помещения. Дверь за ними закрылась, металлически звякнула железная задвижка. В помещении стало темно, как в могиле, но уже в следующую минуту на том конце что-то тяжело и гулко заскрежетало, внутрь ворвался свет. Там открылась дверь, выходившая, по-видимому, во двор. Елена инстинктивно взяла Эдуарда за локоть. Они подошли к этой второй двери. По ту сторону дверного проема стояли два автоматчика. Один из них, почти старик, с седыми пышными усами и каменным лицом, коротко, но строго взглянул на Елену, и она, невольно съежившись под этим взглядом, тихо сказала:

— Здрасте…

Усатый, однако, не ответил, и Елена решила, что им не положено разговаривать с посторонними. Он лишь кивком головы велел следовать за ним.

— Наш телефон вы знаете, — сказал Эдуард, — если что, звоните. Даже если придется ночью, поняли?

— Ага… — машинально отозвалась Елена. Забрав у него чемодан и кошелку, шагнула во двор, услышав, как за спиной с железным скрежетом закрылась дверь.

Она шла по двору рядом с этим усатым автоматчиком, и все в ней замирало. Не смея поднять головы, видела только пыльные сапоги, они четко и мерно сменяли друг друга — сперва левый, потом правый, левый… правый… Один только раз она услышала голоса и, подняв голову, увидела, как навстречу им два конвоира ведут какого-то заключенного, который держал руки за спиной. Когда они поравнялись, заключенный, вдруг оскалившись так, что на давно небритом лице сверкнули белые, вперемешку с золотыми зубы, сказал на весь двор:

— Эх, жизня! Сто лет не доводилось красотку такую… — и добавил такую похабщину, что Елену шатнуло в сторону, как от толчка.

Один из конвоиров равнодушно, для порядка прикрикнул на него:

— А ну поговори, поговори у меня!

Елене казалось, что этому пути не будет конца — так долго пришлось идти… Но когда они остановились у какого-то каменного дома и усатый сопровождающий загремел связкой ключей, выбирая нужный, Елена оглянулась назад и увидела, что они всего-то пересекли двор (или, как потом назвал его солдат, «зону»), то есть прошли не больше сотни шагов. Пожилой усач наконец нашел нужный ключ, отпер дверь.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Комната, в которой они оказались, была средних размеров, метров двадцать, но выглядела намного просторнее из-за скудности обстановки: две железные кровати, стол и две табуретки. Единственное окно было забрано железной решеткой, стены побелены известкой, ни платяного шкафа, ни даже вешалки для пальто.

— Там кухня, — сказал солдат, показав на другую дверь в соседнее помещение.

— Ага, спасибо…

Сопровождающий показал на корзину с продуктами.

— Откройте.

— Что открыть? — не поняла Елена.

— Что внутри?

Елена поспешно поставила корзину на стол и принялась вытаскивать содержимое.

Солдат внимательно следил за ее движениями.

— Спиртного нет? Водки, вина…

— Водки? Нет, что вы! И вина нет.

— Лекарства, наркотики?

— Нет, нет! Вот здесь все, что я принесла.

— Ладно, — удовлетворенно кивнул он. — Вы тут устраивайтесь, его сейчас приведут. — Затем, немного помешкав, добавил мягче: — Не положено, знаете… Насчет наркотиков…

— Да, конечно, я понимаю, — закивала Елена.

Солдат вышел, заперев снаружи дверь. Оставшись одна, Елена вдруг почувствовала страшную усталость. Она села на табуретку и отрешенными, невидящими глазами уставилась на закрывшуюся дверь. Каменное оцепенение сковало ее руки, ноги, тело. Все, о чем она думала (если в ней еще сохранилась способность думать о чем-либо), не имело никакого отношения к действительности. Все казалось обыкновенным сном, и, вероятно, Елена не удивилась бы, если бы вдруг стала летать по этой комнате или отворилась бы дверь и сюда вошли мама с папой — то ли еще бывает во сне… Она знала, что сейчас приведут Арсена, одетого во все полосатое, он остановится в дверях и удивится, потом бросится обнимать ее, может быть, даже заплачет, да, определенно, заплачет… и ее это ничуть не волновало, не пугало и не радовало, потому что мало ли, что случается во сне!..

Вдруг Елена поняла, что так нельзя, что должна что-то делать, чем-то заняться, чтобы сбросить с себя это каменное оцепенение, обрести ощущение реальности. Но что же делать?! «Ага, да, убрать все это со стола — кур, апельсины, яблоки… И отнести на кухню. Да, да, это надо сделать непременно…» Обеими руками, по-старушечьи, она уперлась в колени, чтобы помочь себе подняться с табуретки, но руки скользнули по черной шерстяной юбке и она оставила попытку встать. Убрать можно и потом, когда придет Арсен. А сейчас ей страшно хочется спать, просто безумно хочется спать, словно неделю не спала. Только две минуты, всего две минуты подремать — и все, она придет в норму. Елена взглянула на кровать, не с вожделением, как смотрел бы человек, которому до смерти хочется спать, а равнодушно, почти автоматически, зная, что не ляжет туда, потому что еще несколько минут назад, когда она вошла в эту комнату и увидела эти кровати, застеленные, вероятно, чистыми, но пожелтевшими от частой стирки простынями и серыми одеялами, ее передернуло от смутного чувства омерзения, которое не прошло и сейчас. Она не смогла бы, наверное, объяснить, откуда это чувство.

Елена оттолкнула от себя подальше, на середину стола, привезенные продукты и на высвободившемся уголке, сложив руки крендельками, прижавшись к ним лицом, мгновенно заснула тяжелым, тревожным сном. Но это длилось всего несколько минут. Или просто так ей показалось. В этой гнетущей тишине она невольно вспомнила тот день, когда поехала к нему, к Арсену, в Ленинград. Этот день сейчас ей казался очень далеким, будто из другой жизни. Он тогда закончил свой институт, и они долго гуляли под могучими лиственницами на Елагином острове. Елена живет тем прекрасным летним днем, сама не понимая, почему именно этот день так ее радует и что в этом дне было особенного, что запомнилось навсегда. Этот день она может воссоздать почти по минутам: проснулась, когда часы показывали только пять утра, нужно было успеть на ранний автобус. А там еще три с половиной часа в дороге. Ее огромным желанием было быстрее встретиться с Арсеном и как можно дольше побыть вместе, потому что вечером ей нужно было возвращаться обратно домой, а он через несколько дней навсегда уезжал к себе домой. Им обоим не было известно, когда они встретятся вновь и встретятся ли вообще?

У нее с Арсеном никогда не было встреч так далеко от ее родного дома. Это было впервые, когда он позвал к себе. Она была в растерянности оттого, что не успеет ему сказать многого. Она всегда писала ему и говорила по телефону, что ей не хватает того времени, которое нужно, чтобы все сказать: время летит безудержно. Ей постоянно хотелось чувствовать его рядом с собой, хотелось держать его за руку… Но в жизни не всегда может быть все так, как хочется, и она это понимала.

Накануне вечером Елена долго думала, что одеть, чтобы быть еще привлекательнее для него. Она хотела быть как никогда красивой и остановилась на необыкновенном серо-голубом летнем платье. Оно было длинное в пол, а ткань приятно облегала фигуру и, обнажая плечи, придавала ей какой-то особый шарм. К этому наряду подходила цепочка с красивой вязью, имевшая особенное значение для Елены, потому что куплена именно Арсеном; она ее никогда не снимала.

Елена все четко помнит: выйдя из метро, она глазами искала его в толпе, горя желанием как можно быстрее обнять, поцеловать, почувствовать то родное тепло, которого ей постоянно не хватало…

Красивый, смуглый, высокий — Арсен стоял на другой стороне улицы. Елена издалека увидела его и почти бежала навстречу, не обращая ни на кого внимания, и вновь, как при первой их встрече в Волхове, он сказал: «Какая ты нежная и красивая». Она знала: это так, потому что всегда ловила взгляды мужчин на себе, но с того дня, как впервые увидела его, в сердце был только он — Арсен. Он ей говорил там: «Я тебя люблю». Елена шутливо парировала: «Докажи». «Как?» — спросил Арсен. Елена рассмеялась: «Крикни, что любишь, чтобы во всем мире услышали». Арсен обнял ее, тихо шепнул на ушко: «Я люблю тебя». От этих слов сердце у нее замерло от радости. Улыбаясь, она спросила: «Почему так тихо и почему на ушко?» Он ответил: «Потому что весь мир для меня — это ты». И еще добавил: «У тебя очень красивые глаза, очаровательная улыбка и заразительный смех… Ты очаровательна, ты немного похожа на древнегреческую богиню, и твои родители заслуживают за тебя медаль». Потом сказал, что он никогда не был так счастлив, как при общении с ней. Вот почему этот день на Елагином острове так ей запомнился. Елена с Арсеном чувствовала себя спокойно и уверенно, с ним ей всегда легко, уютно. Она смеялась и радовалась, не было усталости от долгой дороги, все перекрывала радость встречи. Она чувствовала себя счастливой, что у нее есть он и что она может делать его счастливым.

Этот день выдался солнечным и теплым. Людей в парке было много; все радовались солнечному дню, и даже белка, которая выбежала им навстречу из зарослей, казалось, радовалась солнцу и просила чего-то вкусненького, нисколько не боясь. Потом они сидели в летнем кафе, и Арсен сразу же начал кормить ее клубникой. Елена знала, что Арсену нравятся ее губы. Она чувствовала, как он сходит с ума, когда смотрит на ее губы, поэтому никогда не позволял ей самой брать ягоду, это должен делать только он, наслаждаясь, наблюдая за ее губами.

В тот день они говорили обо всем и ни о чем. Они смеялись и шутили, целовались. Им было просто хорошо, и Елене не хотелось даже думать о том, что через несколько часов нужно будет уезжать обратно… Она хотела слушать Арсена, ей было ужасно приятно слушать его. Он говорил: «У тебя ослепительная улыбка, Ленуль, твое обаяние сногсшибательно, ты такая красивая и стройная, у тебя соблазнительные губы, я люблю тебя, потому что не любить тебя невозможно…» Елене хотелось, чтобы этот день длился дольше. Она слушала пение птиц, смотрела на голубое небо, радовалась той чистоте чувств и той большой любви к нему, которая поселилась в ее сердце…

Оглушительно загремел дверной засов. Елена испуганно выпрямилась, с сильно бьющимся сердцем, еще не сообразив, где она и откуда этот грохот. Потом вспомнила и посмотрела в сторону прохода. К ее удивлению, дверь не так сильно гремела, как послышалось сквозь дремоту и воспоминания. В коридоре раздались тяжелые шаги, в дверном проеме показался Арсен. Елена не сразу его узнала. Он был не в полосатой одежде, как ожидала она, а в черной робе из какого-то грубого материала, похожего на брезент, и в таких же брюках, для него коротковатых. Волосы у него были острижены под машинку, и надо лбом, между залысинами, странно и незнакомо белел старый, видимо, полученный еще в детстве, шрам. Его она на суде у него не заметила. Арсен стоял в проеме и смотрел на Елену удивленно и растерянно, на его смуглом осунувшемся лице застыла улыбка, напоминающая гримасу от сдерживаемой нестерпимой боли. Лена смотрела на Арсена, узнавая и не узнавая его, не в силах подняться и подойти. Сердце ее билось спокойно, ровно, и она боялась этого спокойствия, потому что знала, что так не бывает, в такие минуты люди плачут, обливаются слезами, замирают в объятиях друг друга. Арсен же стоял в дверях и смотрел на нее, словно не решаясь шагнуть внутрь, а за его спиной виднелся усатый солдат с автоматом за плечами и равнодушно глядел то на Арсена, то на Елену. Потом все же сказал:

— Проходи.

Как бы очнувшись, Арсен вздрогнул, обернулся к нему, потом, тяжело шаркая ботинками, пошел к Елене, все еще сидевшей с опущенными руками, обхватил ее за плечи, поднял с табуретки и стал целовать ее руки, лицо, волосы, шепча как заведенный:

— Ну что ты, Леночка, зачем ты?.. Ну что ты?

А Елена исступленно билась в его объятиях, всхлипывая без слез, тоже шепча:

— Ничего, я сейчас… я сейчас…

Железом громыхнула закрывшаяся дверь. Это привело их в чувство. Они обернулись назад — солдата там уже не было.

— Ну вот и хорошо, — сказал Арсен, выпуская ее из объятий. Елена вдруг засуетилась, стала перебирать принесенную ею снедь.

— Это тебе… курица… апельсины… чай индийский… вот сигареты, десять пачек…

Арсен смотрел на нее с недоумением.

— Да погоди ты с этим, Лен, — он взял ее за руки и усадил на табуретку, сам сел рядом, на другую. — Успеется, я тут с голоду не умираю.

— Да, конечно, потом, успеется, — согласилась Елена. — Я сейчас отнесу все на кухню…

— Не надо, оставь. Расскажи лучше, как ты сюда попала.

— А просто получила твое письмо, села в поезд и приехала…

Арсен усмехнулся.

— Действительно просто, села и приехала… Как дома?

— Дома все хорошо. И папа, и мама, и тетя — все поклон тебе передают.

— А остальные? — настороженно спросил Арсен, невольно понизив голос. — Ну, Мушег… — Назвать сестру он не решился.

Елена, успевшая прийти в себя, уловила в его голосе непривычную робость.

— Перед отъездом я была у них, Мушега дома не было, его по работе послали куда-то. А Арфик была дома.

— Как она?

— Хорошо. Поплакали вместе, потом она меня поцеловала, велела передать тебе, чтобы ты здесь ни о чем не беспокоился и не болел…

— Ты правду говоришь?

— Правду! — твердо ответила Елена, глядя ему в глаза.

Хотя все было иначе. Накануне отъезда она действительно пошла к Арфик, но та не захотела даже разговаривать с ней, лишь произнесла жестокие слова: «Ты в этот дом не приходи…» После гибели сына горе только сейчас начало ее ожесточать. Прежде было не горе: прежде было потрясение от случившегося. Горе приходит потом, а с ним и ожесточение, не без помощи тетки Ануш и свекрови — так думала Елена. Золовка тоже считала ее косвенной причиной случившегося. Доказывать обратное и взывать к здравому смыслу было делом безнадежным. «Но, может, что-то передать Арсену? Он же ваш брат, — пролепетала Елена, делая над собой неимоверное усилие, чтобы не расплакаться. — Ладно, я вам чужая, но он — ваш родной брат!» — «У меня нет брата, — обрезала Арфик, — был брат, теперь его нет. Так и передай ему!» Елена вздохнула и сказала: «Арфик, я ему этого не передам, вы это сказали сгоряча». И ушла, а отойдя от дома, горько заплакала. А здесь неуместно было рассказывать об этом Арсену, да и ни к чему…

Ее скованность окончательно прошла. Она встала, сняла с себя плащ, бросила на подоконник, потом деловито собрала со стола привезенные продукты и унесла на кухню.

Кухня была небольшая, двоим негде развернуться. Тут стояла новенькая газовая плита, но газ к ней подведен не был. Поэтому на плите стояла другая — старая, изъеденная ржавчиной электрическая плитка. Елена включила ее и поднесла ладонь к спирали. От плитки повеяло теплом.

— Исправная?

Елена вздрогнула от неожиданности, Арсен вошел в кухню бесшумно.

— О, еще как! — сказала Елена, грея озябшие руки.

— Здесь холодно, не топится, — Арсен робко положил ладони на ее плечи. — Кто же тебе помог пройти ко мне?

— Габриел Арутюнович. — Она коротко рассказала о том, как ехала с ним до областного центра. — Сперва, когда я сказала, что уезжаю, он даже в лице изменился, решил, что я уезжаю к своим. Но потом ничего…

— И тебе не страшно было входить сюда?

— Было немного, — призналась Елена, — особенно когда меня вели по двору…

— Здесь он называется «зоной», — усмехнулся Арсен. — Тут свой язык, свой современный сленг, на котором общаются в тюрьмах и лагерях. Главное на зоне — это вор в законе, идеал преступного мира, а мужик — опора вора в законе. В воровском мире каждый должен соответствовать своему образу жизни… Короче, этот двор называется «зоной».

Елена провела рукой по его небритой щеке.

— Ничего, зона так зона, как-нибудь перетерпим, правда?

Арсен глухо вздохнул и сказал:

— Тебе все-таки надо было уехать.

— Куда уехать? От судьбы не уйдешь, не уедешь. Она всегда с нами.

— Ну какая же я тебе судьба?..

— Дурачок, кто же ты?

Он взял ее руки, стал их нежно целовать.

— Бесстрашная ты моя…

— Я же к любимому мужу ехала, я к тебе ехала, я к тебе ехала бы и до Сибири, как жены декабристов сто пятьдесят лет назад шли за ними, потому что ты мой любимый муж, ты мое сердце и мое счастье. Разве сердце заставишь молчать, разве скажешь ему «довольно», оно будет любить и желать, даже если ему очень больно и очень страшно. — Елена смотрела на его склоненную стриженую голову со шрамом, непривычно белевшим под коротенькими, едва пробившимися волосами, и теплая волна материнской нежности медленно ее обволакивала. В эту минуту она чувствовала себя намного старше него. И, возможно, поэтому подумала о том, что ее появление здесь Арсен, похоже, возводит в ранг подвига. Это и смешило, и немного умиляло.

— Время — удивительная штука, — прошептала она. — Его так мало, когда опаздываешь, и так много, когда ждешь… Скорей бы ты освободился…

Арсен поднял голову и посмотрел на нее: ее сочные губы улыбались, но в синих глазах стояли слезы.

— Сколько тебе еще осталось? Три года и шесть месяцев…

— Меньше, Леночка.

— Как меньше?

— По закону, осужденный за преступления средней тяжести и легкие должен отсидеть не менее трети срока. Кроме этого, я тут, кажется, на хорошем счету, если так пойдет и дальше, меня могут выпустить на год или полтора раньше.

Она смотрела на него с нежностью и немного удивленно: в самом деле ему казалось, что три года — это не так много, или он неумело утешал ее? По сравнению с четырьмя годами, пожалуй…

— Как тебе тут живется, милый?

Арсен отвел взгляд.

— Тюрьма, Леночка… — начал он уклончиво, но, заметив, что она ждет более полного рассказа, добавил неохотно: — Кушаем, работаем, даже зарплату дают… и библиотека есть… кино показывают…

Он хотел на этом закончить, но не получилось. Елена ждала.

— Не то что на воле, конечно. — Он улыбнулся и сказал, глядя на раскаленную спираль электроплитки: — По трем вещам очень тоскую — по тебе, по родителям и по моим виноградникам.

— Мне разрешили с тобой остаться на целых три дня, — сказала Елена.

— Знаю, — кивнул Арсен и, выпустив ее плечи, прошелся по кухоньке, взял со стола яблоко, понюхал, опять положил на место. — Только ты… ты здесь не останешься.

Елена изумленно вытаращила глаза:

— Как это не останусь? Мне же разрешили!

— Тебе здесь не место, — упрямо произнес Арсен, болезненно морщась.

Елена обвела взглядом кухню:

— Почему это не место? — удивилась она. — Я уже здесь! Буду я здесь два часа или три дня, какая разница?! Подумать только, разве тебе будет плохо — прожить эти три дня в человеческих условиях? Вон сколько здесь еды, на целых три дня нам хватит, и даже останется. Это все Габриел Арутюнович. Я тебя как следует накормлю, и ты снова будешь нормальной упитанности. Разве ты не хочешь быть нормально упитанным? — И не дождавшись ответа, сама ответила: — Хочешь! Я же знаю, что ты хочешь!

Незаметно она переходила на шутливый тон, понимая, что лобовая атака ни к чему не приведет, как понимала и то, почему Арсен не хочет, чтоб она оставалась здесь на трое суток. В сущности, он уже ясно сказал: «Здесь не место для тебя». Елена догадывалась, что он чувствует себя не в праве оставлять ее здесь. Тюрьма есть тюрьма, и, с какой стороны ни смотри, ничего не изменится. Но ведь ему просто необходимо, чтобы она осталась, чтобы он хотя бы на три дня отключился от этой тюремной атмосферы, чувствовал ее рядом с собой, дышал одним с ней воздухом, это придаст ему силы и будет душевным подспорьем.

— Нет! — упрямо твердил Арсен.

Елена, пропустив это восклицание мимо ушей, продолжала в том же шутливом тоне, интуитивно чувствуя, что этот тон сейчас наиболее подходящий, поскольку подчеркивает естественное, обыденное ее желание остаться здесь, и в этом нет никакого подвижничества или самопожертвования.

— Я тебе тут такой уют устрою, что охранникам завидно станет, сами прибегут на огонек. Занавесочки на окна повешу… А ты не смейся, я тебе правду говорю!

Арсен и вправду не выдержал и тихо засмеялся, услышав про занавески. Он живо представил себе цветные занавесочки на окнах камеры свиданий и удивленно вытянутые лица надзирателей, когда они среди ночи нагрянут с проверкой. Нет ли нарушителей распорядка…

— Не дури, Лен…

— А я не дурю. Я серьезно говорю! Я как раз прихватила с собой мамин старый платок. Думала, если свидание не разрешат, то в этом платочке передачу тебе передам. Этот платок разорву надвое, пропущу по краешку нитку — нитка у меня тоже есть… Вот и выйдет занавеска. Вот я сейчас… — Она уже деловито принялась за дело, но Арсен помешал ей.

— Не положено, Леночка.

— Не положено? Занавески не положено? Это еще почему?

— Тут много чего не положено. Ты забываешь, что это тюрьма, а не санаторий. Ничего не получится, девочка моя, мы сейчас поговорим немного, перекусим, а потом ты отправишься домой.

— Как домой? — возмутилась Елена. — На эти три дня мой дом здесь! И никуда я не уйду, пока меня не прогонят силком!

Просмеявшись, Арсен сказал, что это произойдет очень скоро.

— Как только появится конвой, я скажу, чтоб тебя выпроводили отсюда.

— Не имеешь права! — вскрикнула Елена, сама еле сдерживаясь, чтоб не рассмеяться, не столько над своим наигранно-сварливым тоном, сколько над тем, что сейчас скажет. — Я твоя законная жена и приехала сюда на законном основании, мне начальство разрешило! И я имею полное право требовать, чтобы ты выполнил свои супружеские обязанности. За супружескую пассивность, я сама читала, английские женщины в суд подают на своих мужей!..

Вдруг она запнулась, с опозданием заметив, как улыбка гаснет на лице Арсена, сменяясь страдальческим выражением, и весь ее задор, все ее милое лукавство мгновенно улетучились, исчезли, словно их ветром сдуло. И осталось лишь то, что она чувствовала реально, если отбросить все наигранное, предназначенное для Арсена. Остались только усталость, тоска, боль от того, что все у них складывалось не так, как могло бы, и ее шутливый тон ни в чем не убедил Арсена, не обманул, он не подыграл ей, не помог, и вот она совсем выдохлась, у нее нет сил доиграть до конца.

Елена бессильно опустилась на табуретку, снизу вверх посмотрела на Арсена и, с трудом выдавливая из себя улыбку, сказала:

— Ну вот и вся я… Кончилась… Хотела как лучше, да, видно, не умею я как лучше… извини, мой хороший…

Арсен порывисто опустился на пол, уткнулся ей в колени, переполненный чувствами, обдавая ее ноги теплом своего дыхания.

— Прости, Леночка, ради Бога, прости…

Она приподняла его голову, прижала к груди и сама, приникнув губами к теплой жесткой щетине, стала гладить его лицо.

— Ну что ты, милый, за что же тебя простить?..

— Извел, измучил я тебя.

— Ты не меня, себя измучил, родной. С меня-то как с гуся вода, ничего со мной… — Она снова почувствовала себя намного старше него и сильнее. Опять эта материнская нежность теплой волной прошлась по всему ее телу. И именно это чувство, внезапное осознание своего глубокого внутреннего душевного превосходства в эту самую минуту, придало ей новую силу и мужество, чтобы сделать то, чего бы она никогда не решилась сделать, по крайней мере, при таких обстоятельствах. Обеими руками она приподняла его заплаканное лицо:

— Ну что ты, не надо, родной, ведь мы с тобой сильные мальчики, правда?

Она потянулась к нему, прижалась губами к его полуоткрытым сочным губам долгим и жестким поцелуем — действительно ли страстным или имитирующим страсть (она, вероятно, и сама этого не знала), это для нее уже было не главным, ибо главное было в другом: чтобы он не просто сознанием (это он и так знал), а каждой клеточкой своего существа, всеми своими чувствами — сколько их там, пять, шесть, десять, двадцать? — понял, что он не одинок в своем несчастье, что это несчастье разделяет с ним она, его Елена, даже если ее нет рядом. Настороженно выжидая, она вдруг с облегчением и чисто женским тщеславием ощутила, как рука Арсена неуверенно, почти со страхом, заскользила вверх по ее бедру.

— Об одном сейчас жалею… — произнес он тихо.

— О чем? О чем жалеешь? — быстрым шепотом спросила она, боясь, что к нему сейчас опять вернется ненужная, трижды проклятая трезвость. — О чем жалеешь, милый, любимый мой? Говори!.. — шептала она, на этот раз сознательно имитируя плотскую страсть.

— О том, что я не грубый, неотесанный дикарь, которому все равно…

— А ты на время стань дикарем! Грубым, неотесанным дикарем… Дикарям, наверное, легче живется, и тебе будет легко… Будь же дикарем! Обними меня, ласкай, как ты умеешь, я стосковалась по твоим ласкам, я их так люблю… — причитала Елена, закрыв глаза и чувствуя, как по телу пробегает легкая дрожь. Она уже почти не разыгрывала страсть, в ней медленно, очень трудно эта страсть рождалась. — Возьми меня на руки, милый. Помнишь, как ты это делал дома?

— Лена, Леночка, Ленуля, милая моя, Ленулик, сладкая, родная, — прерывистым от страсти голосом, задыхаясь от волнения, шептал Арсен, — я люблю тебя, я схожу по тебе с ума. Люблю, люблю и вожделею. Ты мое счастье, моя жизнь…

Обнимая и прижимая к себе тонкое, хрупкое тело Елены, он нетерпеливо ласкал руками ее плечи, спускаясь вниз по спине и ощущая еле заметную ложбинку меж лопаток, манящую трепетным естеством. Пылкие губы Арсена осыпали Елену нежными поцелуями, тело горело от возбуждения, а дыхание словно обжигало. А когда рука Арсена застыла на ее бедре, она вдруг сжалась от нахлынувшего страха, перемешанного с жаждой близости.

— Возьми меня на руки и ничего не говори…

Арсен выпрямился, легко поднял ее на руки и перенес на одну из кроватей, снял с нее туфли, торопливо, дрожащими пальцами стал расстегивать кофточку, лихорадочно целуя ее шею и плечи, радуясь, что сумел-таки вырваться из своей каменной скованности, и боясь, что в любую минуту его может вновь отбросить туда же. Нет, забыться, забыть, хоть на день, хоть на час — забыть, где ты, зачем ты здесь, погрузиться в сладостный омут нежданного, негаданного счастья…

Проклинаемая ими трезвость вернулась внезапно и грубо, с хамским смешком отбросив их за черту, через которую они с тяжким трудом пробивались. Громыхнула открывающаяся дверь. Елена быстро соскочила с кровати, одной рукой приглаживая волосы, другой придерживая на груди расстегнутую кофточку, руки же тряслись и не слушались ее. В дверях стоял какой-то немолодой уже солдат и, молодцевато поглаживая бритую верхнюю губу, беззлобно усмехался, глядя то на Арсена, то на Елену. Лена испуганно схватила за руку Арсена и стала незаметно, как ей казалось, разжимать его пальцы, непроизвольно сомкнутые в кулак.

— Без глупостей, — спокойно и, пожалуй, доброжелательно сказал солдат, заметивший этот кулак. — У вас все в порядке?

Пальцы Арсена спокойно разжались. Они с Еленой торопливо закивали в ответ.

— Если твоей жене захочется что-нибудь купить, лавка тут недалеко, во второй зоне.

— Спасибо, — сказала Лена, опять кивнув головой.

— Спасибо, гражданин начальник, — сказал Арсен.

Надзиратель повернулся, чтобы выйти, но у самой двери остановился и сказал:

— Сперва одеяло снимите с кровати… Не положено…

И вышел.

Кровь хлынула Елене в лицо. Она опустилась на краешек постели, прижала руки к щекам, полыхавшим, как в огне.

— Боже, стыд-то какой…

Морщась, Арсен неуклюже переминался с ноги на ногу, похрустывал суставами пальцев, не решаясь что-то сказать. Он чувствовал себя оплеванным. И осознавал свою вину перед Еленой за то, что поддался минутной слабости, так жестоко обернувшейся самым тяжким оскорблением, которое можно только придумать для женщины, тем более молодой и неискушенной в такого рода житейских сложностях.

Потоптавшись немного, он неуверенно, словно боясь спугнуть, провел ладонью по ее голове, тихо окликнул:

— Лен…

— Почему ты не запер дверь? — резко спросила она.

— Не на что запирать, Леночка.

— Как не на что — крючок, замок?

— Нету ни крючка, ни замка. Изнутри никак не запирается.

— Почему?

— Не положено, здесь тюрьма, Леночка, а не гостиница. Ты все время забываешь об этом. Ты и меня заставила забыть. Этого я себе никогда не прощу…

— Прости меня, родной. Я, наверное, последняя идиотка. Но я так люблю тебя! Кажется, вот сейчас распорола бы себе грудь, вложила бы тебя туда и увезла бы с собой далеко-далеко отсюда…

Арсен посмотрел в окно:

— Темнеет, Леночка, тебе надо идти.

— Да, мне пора… — деревянным, бесцветным голосом отозвалась Елена.

Внутри у Арсена все сжалось от боли. Лена уходила, сломленная духом, униженная. Но менять что-либо было уже поздно.

— Ты сказала, что у тебя есть телефон сестры Габриела Арутюновича?

— Да… — подавленно прошептала Елена, словно теперь только осознав, что уходит.

— В воротах спроси, откуда можно позвонить, пусть сразу же приедет.

Он поднял ее за плечи, помог надеть плащ.

— Не горюй, Ленуля моя, — сказал Арсен, целуя ее, — может, даже хорошо, что мы и через это прошли.

— Да, может, и хорошо… — тихо повторила Елена.

— Никто ведь ничего не знает.

— Да, никто не знает, — сказала Лена, застегиваясь на все пуговицы. Взглянула на Арсена внезапно сухими впавшими глазами. — Ну, вот… и встретились… А так хотелось побыть с тобой три дня… Не успела даже о твоих виноградниках рассказать…

— Там, наверное, Рубен Григорян меня заменяет?

— Тебя никто не заменяет, это он сам сказал. Он по-прежнему бригадир. Вот и все.

— Ты больше не приезжай, Леночка, пока я не отсижу свое. Я буду тебе часто писать.

Елена положила руки ему на плечи.

— Хорошо, мой родной, ненаглядный. Я больше не приеду. — Слезы текли безудержно, но она и не думала их утирать.

— Иди. Наверное, там, в зоне, встретишь того пожилого надзирателя, что привел меня сюда, вот у него и спроси, откуда позвонить, он скажет.

— Хорошо. Ты меня проводишь?

— Нет, Леночка. — Арсен заставил себя улыбнуться.

У Елены дрогнули губы.

— А-а-а… — понимающе протянула она.

Осмотрелась: ничего не оставила? Потерла лоб, силясь что-то вспомнить.

— Да, а что делать с едой? — она кивнула в сторону кухни.

— Не волнуйся, не пропадет, я все возьму к себе.

— Куда к себе?

— Туда, где я живу, — ответил Арсен, в последнее мгновение не сказав «в камеру». — Нас там пять гавриков, мигом слопаем.

— А они за что сидят?

— За дело, Лена. Одни от своей глупости, другие от ума.

— Как от ума?

— Один старик внес какое-то новшество в строительство туннелей, случилась авария, двое погибли, а его посадили. Причины всякие.

— Ага… Ну, я пойду…

Она порывисто обхватила его голову, поцеловала, потом прижалась лицом к его груди, замерла на несколько мгновений, закрыв глаза, затем быстро оттолкнула его и бросилась к двери.

Арсен обессиленно опустился на табуретку и сжал руками голову.

Эдуард приехал минут через сорок после звонка. Елена ждала его на автобусной остановке. Было холодно. Сырой пронизывающий ветер гнал тучи в сторону моря. Его резкие порывы сметали мелкий песок на пустыре за автобусной остановкой и несли на Елену, она отворачивалась, чтобы увернуться от колючих ударов. Леденящий холод проникал под одежду, и по телу Елены пробегала дрожь. Она инстинктивно расслабила мышцы, стараясь этим унять дрожь, однако через минуту все начиналось сначала.

Эдуард сразу заметил ее состояние, поэтому ни о чем не стал расспрашивать. Сказал только:

— Вам холодно?

— Да, — ответила Елена, не глядя на него.

Эдуард включил отопление, через несколько минут в машине стало тепло, но Елена по-прежнему, не вытаскивая из карманов рук, стискивала зубы, чтобы они не стучали. Холод тут был ни при чем.

До самого дома они ехали молча. Пожалуй, Елена немного оживилась, когда въехали в город. Заметив, что она проявляет некоторый интерес к вечерним улицам, Эдуард нарочно проехал по самым освещенным и многолюдным из них.

Когда они поднялись в дом, ужин уже стоял на столе, а электрический самовар исходил паром. Незаметно обменявшись с мужем коротким взглядом, Римма тоже ни о чем не стала расспрашивать Елену. Сказала, как ни в чем не бывало:

— Замерзли, Еленочка? На улице собачий холод.

— Холод у меня внутри. Я изнутри замерзаю.

— Я понимаю. Раздевайся. Я тебя сейчас горячим чаем напою.

Елена принялась было трясущимися пальцами расстегивать плащ, но внезапно сказала, словно сама только что удивилась произошедшему:

— Он не захотел, чтоб я там осталась!

— Он правильно сделал, Леночка, — сказала Римма, помогая ей справиться с плащом. — Он у тебя хороший человек и по-настоящему тебя любит.

— Я хотела, чтобы ему было хорошо…

— Лена, я уверена, он это и понял. Просто он не хотел, чтобы тебе было плохо.

Минут через десять они сидели за столом. Эдуард, наспех выпив стакан чаю, ушел по каким-то своим делам. Женщины остались одни. Убирая после ужина посуду со стола, они легко беседовали. Собственно, говорила только Елена — о себе, о своем родном городке, об Арсене, о Тонашене, в котором сейчас живет, о своем одиночестве с тех пор, как Арсена осудили: говорила взахлеб, боясь чего-то недосказать. Ей впервые приходилось изливать душу перед почти незнакомым человеком, и она чувствовала какое-то странное облегчение от того, что выговорилась, но не могла понять, откуда у нее взялась такая потребность: делиться с чужим человеком тем, что долго и медленно копилось в душе. Она не знала, что Римма обладала редким для женщин даром — умением слушать, а тут еще и поняла, что Елене нужно непременно выговориться, что не может это хрупкое существо, полуженщина-полуподросток, принявшая на себя столь тяжкую ношу, жить дальше без чьей-то если не помощи, то хотя бы сочувствия, которое в иные минуты становится душевной опорой, иначе может произойти непоправимое… И она, незаметно для Елены, с удивительным умением и тактом заставила ее заговорить. И это было самое важное, самое необходимое, что она могла сделать, чтобы хоть немного облегчить участь молодой женщины.

Поздно вечером, когда Эдуард вернулся домой, Елена уже могла улыбаться.

Вечером следующего дня Елена уехала, зная, что на вокзале ее встретит Габриел Арутюнович, и уже не чувствуя себя одинокой.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

С чемоданом и кошелкой в руках Елена вошла во двор, остановилась, осмотрелась так, словно ее не было здесь по меньшей мере полгода, хотя уехала всего третьего дня. Впервые с удивлением заметила, что деревья облетели и стоят обнаженные, их ветки тоскливо и глухо постукивают друг от друга, раскачиваемые ветром с Мрава-сар. Удивилась также, что пышной зелени огорода давно уже нет, из-за угла дома виднеется темно-серая сухая земля, с сиротливо торчащими жердями, которых она раньше здесь не замечала, потому что они были обвиты зелеными цепкими стеблями лоби с большими клейкими листьями. Голые сплетения винограда на голом же навесе перед верандой дома казались изъеденными пожаром, обуглившимися. Некому было даже огород перекопать… Заросли ежевики, огораживающие двор, совсем недавно радовавшие глаз черными красивыми гроздьями, теперь выглядели мертвыми и наводили тоску… У Елены больно сжалось сердце — на всем, что ее окружало, лежала печать неотвратимо надвигающихся запустения и упадка…

А может быть, было больно еще и от того, что никто здесь не встретил ее, не сказал доброго слова, не спросил, как положено в такие минуты: «Как ты доехала, как съездила?..»

Елена пересекла двор, поднялась к себе, толкнула никогда не запирающуюся на ключ дверь своей комнаты и ошеломленно замерла у порога, широко раскрыв большие озерно-синие глаза, в которых одновременно отразились и радость, и тревога, и еще что-то, чего она не успела ни понять, ни почувствовать до конца. Только и смогла выдохнуть:

— Дима?!

— Он самый, Ленуль!

— Ой, Димка, милый, приехал! — Елена порывисто бросилась брату на шею, как раз вставшему с постели, чтобы принять ее в объятия. — Даже глазам своим не верю, — лепетала она, тычась носом ему в шею, целуя его колючую щеку. — Когда же ты приехал?

— Да вот, третьего дня и приехал.

— Как третьего дня?

— Ровно через два часа после того, как ты уехала, уехала в Баку, в общем…

У Елены больно защемило в груди. Дмитрий не назвал Арсена по имени.

— Зачем ты приехал? — спросила она, высвобождаясь из объятий брата. — Что-нибудь случилось?

— Ничего не случилось, — ответил Дмитрий, пытаясь дотянуться до пачки сигарет на подоконнике. Не дотянулся и оставил попытку. — Просто вышел небольшой перехлест… да ты сними с себя плащ-то, платок сними, дай как следует разглядеть тебя. Похудела вроде… да нет, ничего.

— Какой перехлест? — встревожилась Елена, бросая на стул плащ и платок. — Ты о чем это?

— Видишь ли, твои последние письма получались уж очень жизнерадостными. Особенно насчет курсов повышения квалификации в Баку, куда уехал Арсен, почему-то забыв прихватить молодую жену…

У Елены отлегло, все-таки назвал Арсена.

— Что же, по-твоему, я должна была написать вам все как было?

— Наверное, ты права, маленькая, но ведь врать-то надо умеючи. Нашу маманю не так-то просто провести. Она умеет читать между строк… Фантастическая интуиция. К счастью, ты этого не учла.

— Почему к счастью?

— Иначе она не погнала бы меня сюда. Ну да ладно об этом. Расскажи-ка лучше, как там Арсен? Ты виделась с ним?

— Да, потом расскажу. Ты пока одевайся, а я спущусь к старикам. — Она встала и направилась было к двери, но потом вдруг спросила: — Как они тебя приняли, Дима?

Дмитрий рассмеялся:

— Лучше некуда! Вторые сутки не просыхаю, по три раза на дню поят тутовкой. А крепкая же, стерва! Еще два дня такой жизни — и я уеду отсюда готовым алкашом.

Елена успокоенно улыбнулась. С той минуты, как она увидела брата, ей не давала покоя мысль о том, как его приняли.

Уже спускаясь по лестнице, она увидела свекра, входящего во двор. Он был одет в старую потертую солдатскую шинель, правый рукав шинели был оторван для каких-то нужд, а дыра тщательно зашита. Шинель эту он носил только зимой и только ночью на работу, укрываясь ею, когда засыпал на часок-другой.

Увидев невестку, спускающуюся со второго этажа, Мисак остановился посреди двора так внезапно, словно наткнулся на протянутую веревку:

— Лена? Это ты?

Лена подбежала к нему и чмокнула в заросшую недельной щетиной щеку:

— Доброе утро, айрик!

— Ты когда приехала?

— Да вот только что.

— Сейчас? А твой брат уже два дня как здесь.

— Я видела его, айрик, поднялась, чтоб поставить чемодан, а там Димка на моей кровати спит.

— Твой брат очень хороший человек, Лена, дай Бог ему здоровья, такой веселый. Очень веселый человек… Да…

Старик не решался спросить насчет сына, так как неожиданно скорое возвращение Елены несколько сбило его с толку, и теперь не ожидал он услышать от нее что-либо утешительное. Елена это почувствовала сразу и решила разрядить обстановку. Заставив себя улыбнуться как можно бодрее, она сказала:

— Арсен всем вам большой привет передал!

Мисак пристально посмотрел на нее и, вдруг всхлипнув, прослезился.

— Не плачьте, айрик, он здоров и чувствует себя хорошо.

— Значит, ты видела его, дочка, да? Своими глазами видела?

— Конечно, своими! Целых два часа мы сидели вместе и беседовали.

Старик неопределенно покачал головой.

— А я, правду сказать, сперва испугался… Ты так быстро вернулась, я и подумал… нехорошее подумал… — Он сразу взбодрился, засуетился. — А почему мы тут стоим? Домой идем!

Здоровой рукой он обнял Елену за плечи и повел в дом, но женщин там не оказалось. Он снова поспешил во двор и через минуту вернулся вслед за женой и свояченицей. Елену засыпали вопросами, требуя таких подробностей, каких могла требовать только мать: что им там дают кушать? Похудел ли сын или таким же остался, каким уехал? Какое у него настроение? Не холодно ли ему по ночам и дают ли им теплую одежду? Мягкая ли у него постель и какие у него «соседи по комнате»?..

Елена отвечала как можно подробнее, где-то, конечно, привирая, о чем-то умалчивая, что-то преувеличивая, особенно насчет бодрого настроения Арсена… А о том, что Арсен не захотел, чтоб она оставалась там три дня, Лена рассказала так забавно, что мать с отцом даже заулыбались. Сама же она удивилась тому, что еще способна шутить.

Вскоре женщины принялись накрывать к завтраку. Мисак пошел за Дмитрием и на радостях поил его тутовкой сверх меры: то за Арсена, то за Елену, то за родителей — попробуйте отказаться! Потом Елена принесла чемодан и стала раздавать всем привезенные подарки: свекру — пару крепких ботинок на толстой каучуковой подошве и блок сигарет, свекрови и тетке Ануш — по ситцевому халату и по паре легких домашних тапочек, для дома — фарфоровый чайник. Достала электросамовар («Это для Арфик», — сказала она, не глядя ни на кого, но каким-то шестым чувством уловив, что слова ее приняты с одобрением), дюжину чайных стаканов — в доме почти все были побиты, чай пили из старых граненых стаканов из толстого мутного стекла. В конце она извлекла со дна чемодана оставшиеся деньги и положила на стол:

— А эти сто рублей остались…

Мисак посмотрел сперва на жену, потом на свояченицу, недовольно покачал головой и сказал с укором:

— Лена, разве деньги тебе давали для того, чтобы ты привезла их обратно, да?

Елена не смогла скрыть своего смущения, даже покраснела. Недовольство домочадцев, похоже, искреннее, было для нее неожиданностью, хотя в скупости обвинить их было нельзя. Просто ей в этом доме ни разу не приходилось иметь дело с деньгами, поэтому она остерегалась лишних трат — кто знает, как отнесутся…

— Айрик, но что же я должна была делать? Не могу же я просто так разбрасываться деньгами! Да мне и не давали этого делать. Я даже билет на поезд не смогла взять: туда Габриел Арутюнович взял, а обратно — его зять.

— А себе? — спросил Мисак, вставая и несколько даже повысив голос, что с ним случалось редко. — Разве не могла купить что-нибудь, да? Я тебя спрашиваю, ты отвечай! Себе почему ничего не купила, а? Туфли там, одежду какую… Разве мы за это ругали бы тебя, да? Почему молчишь, говори, ругали бы, да?

Никто в этом доме, как уже было отмечено, не отличался пресловутой крестьянской прижимистостью, хотя и знали цену деньгам. И, вероятнее всего, никто и не рассердился бы на Елену, если бы часть этих денег или даже все она потратила бы на себя. Тем не менее несколько преувеличенное недовольство свекра было, возможно, даже искренним, но высказано в расчете на то, что их разговор слушает Дмитрий.

Елена нутром угадала эту невинную игру и решила подыграть свекру:

— Айрик, да мне ничего не надо, у меня все есть! Мама, ну скажите вы ему, а то он мне не верит!

С тем же преувеличенным укором отец покачал головой и посмотрел на Дмитрия:

— Видишь, да, Митя, она всегда так!

Дмитрий, который тоже, конечно же, разгадал эту наивную хитрость, подтвердил:

— Она и дома была такая: с себя снимет и отдаст, отец с матерью все время ругали ее за это…

На большее его не хватило. Он встал, подергал пиджак, который всегда был ему тесен, и сказал:

— Ну ладно, вы тут беседуйте без меня, у вас разговор семейный.

Дима вышел из комнаты, чтобы не выдать себя в том, что расстроен этой неуклюже сыгранной сценой семейного мира и согласия. Он решил было пройтись по окрестностям села, чтобы привести себя в форму, а Елена поднялась к себе, соснуть часок, в поезде почти не спала.

Дмитрий вернулся лишь к обеду. От Елены не утаилось, что он чем-то расстроен, хотя тот и пытался это скрыть. Обедать он отказался, сославшись на то, что утром он, кажется, выпил лишнего.

— Может, ты простудился? — спросила Елена.

— Не знаю, голова что-то побаливает. Лучше я поднимусь, почитаю немного, может, пройдет. У тебя есть что-нибудь почитать?

— Есть. Возьми Верфеля, «Сорок дней Муса-Дага», про геноцид армян в Западной Армении. Великолепная книга. Или Магда Нейман, «Армяне». Это уже про здешних, карабахских армян. Тоже замечательная книга.

— А что-нибудь полегче?

— Там на этажерке поищи, кажется, есть томик Конан Дойля.

— В самый раз для болеющих… А ты что будешь делать?

— Надо кое-что постирать с дороги. А что, я тебе нужна?

— Зачем ты мне?

Ей, конечно, не стоило большого труда сообразить, что Дима утром ушел вовсе не для того, чтобы любоваться красотами местной природы, а просто ему было тягостно сидеть дома и наблюдать этот, как он, наверное, мысленно назвал, глупый фарс. В лучшем случае, как всякий воспитанный и деликатный человек, он мог сделать то, что и сделал, — заставить себя улыбаться, а потом встать и уйти. И сейчас Елена терялась в догадках, этот ли случай был причиной дурного настроения брата или что-то другое.

Час спустя, развесив во дворе постиранное белье, Елена поднялась к себе. Дмитрий, опершись на перила, задумчиво смотрел куда-то вдаль, где синели горы, окутанные вечерней лиловой дымкой. Елена вынесла ему плащ, а сама накинула шерстяной вязаный платок.

— До чего же красиво здесь, вокруг все горы да леса, — произнес Дмитрий, почему-то со вздохом. — Ты к ним скоро привыкла?

— До сих пор не могу привыкнуть!

— Ты что, серьезно?

— Я знаю, что они по-своему красивы, но эта красота меня немного пугает.

Дмитрий откликнулся не сразу. Потом согласно кивнул.

— Да, пожалуй, мрачноватая красота, — сказал он задумчиво. — Особенно ночью. Нашему брату-русаку бывать здесь разве что наездами, да и то не каждый год, иначе от тоски подохнешь.

— Почему? — спросила Елена, слегка насторожившись, пытаясь понять, сказано ли это с намеком или Дмитрий говорит лишь то, что действительно чувствует. — Почему подохнешь?

— А черт его знает, я по себе сужу. Наверное, не то раздолье, не та широта… И все-таки был бы здесь Арсен, махнули бы с ним с удовольствием на охоту вон на тот перевал или что там такое… Ну как он?

— Кто? — Елена не сразу уловила неожиданный переход. — Арсен? Ничего. Работает плотником в мастерской. На хорошем счету, если так будет и дальше, его могут освободить после отбывания половины срока. Он сказал, что есть такой закон. А так… что же, тюрьма — она и есть тюрьма, неволя…

Все это Дмитрий уже слышал час тому назад, и, видно, ничего нового она уже не добавит. Да и что нового она может сказать? Действительно, неволя есть неволя — этим все сказано.

Некоторое время они молчали, каждый занятый своими мыслями. Дмитрий достал сигарету, зажал в зубах, похлопал себя по карманам.

— Кажется, спички забыл внизу.

— Они в комнате. — Елена принесла спички. — Давай я сама тебе зажгу, как в детстве… Помнишь?..

Елена рассмеялась, а потом вдруг заплакала.

— Ты что, Лен? — удивился Дмитрий.

Елена вытерла слезы и опять улыбнулась.

— Ничего, просто вспомнила наш дом, маму…

Дмитрий ободряюще похлопал ее по плечу, но ничего не сказал, стал опять смотреть вдаль. А может, делал вид, что смотрит. Елена незаметно, как ей казалось, придвинулась, чтобы прикоснуться к брату, словно бы невзначай, — от него уж очень притягательно пахло отчим домом, мамой. И Елена не смогла пересилить себя, она блаженно замурлыкала, вдыхая этот родной запах.

Дмитрий продолжал делать вид, что ничего этого не замечает. Он сосредоточенно курил и смотрел на далекие горы.

— Скажи, Лена, как тебе тут живется? — тихо, почти шепотом, чтобы не спугнуть ее и не разрушить это умиротворенное, неведомое ощущение близости с любимой сестренкой, спросил он — и тотчас пожалел, почувствовав, как Лена мгновенно напряглась, потом отодвинулась. Дмитрий боковым зрением увидел ее глаза: они были широко и напряженно раскрыты. Но голос, когда она заговорила, прозвучал спокойно, без напряжения.

— Живу, как все снохи, не в своем доме. И свекровь родной матерью не станет. В чем-то я им чужая, а после смерти мальчика и ареста Арсена меня почти врагом считают. Ну а в чем-то я им близка, своя. Это естественно…

— Как это — естественно?

Елена недовольно свела брови.

— Если ты будешь ловить меня на словах, то разговора у нас не получится, — предупредила она. — Ты ведь спросил, как я тут живу. Я и рассказала все как есть, ничего не утаивая.

Она поведала о том, что ее тут не избивают, голодом не морят, последнее не отнимают, из дома не выгоняют, по пустякам нервы ей не треплют. Она им чужая — так же, как и они ей, и единственное, что заставляет их терпеть друг друга, это то, что она жена Арсена.

— Да вот, пожалуй, и все. Я стараюсь пореже попадаться им на глаза, живу своей жизнью, а они — своей. Где надо, я им помогу, где надо — они мне.

— И их это устраивает?

— Ты хочешь спросить: устраивает ли это меня?

— Нет, Ленуль, я имею в виду их.

— Не знаю, я не спрашивала. Ты пойми главное, Дима, эти люди не злодеи, не пещерные дикари. Обыкновенные люди, в чем-то хорошие, в чем-то нет, как всякий из нас. Свой хлеб добывают в поте лица, тяжелым трудом, честнее, чем ты можешь себе представить.

— Не надо, сестренка, — прервал ее Дмитрий. — Все это я знаю не хуже тебя. Я ведь не о том спрашиваю.

— О чем же?

— Я заметил, к примеру, что твои старики уж очень старались внушить мне, будто страшно огорчены тем, что ты себе ничего не купила и деньги вернула назад. Фальшь звучала в каждом слове.

Елена ответила не задумываясь и с явным облегчением:

— Фальши не было, Дима, просто они боялись, что ты им не поверишь, поэтому немного перестарались. Неужели просто так, по-человечески, ты не можешь их понять? Ведь ты такой большой, умный, психологический факультет закончил…

Дмитрий нервно подергал полы своего пиджака, поправил съехавший с одного плеча плащ и сказал жестче, чем сам того хотел:

— Послушай, сестренка, о чем ты толкуешь? Ты можешь прямо сказать мне, почему вообще возник у вас этот разговор?

Елена поняла, что ей не удалось рассеять сомнения брата. Она сделала еще одну попытку, хотя и сознавала ее безнадежность.

— Помнишь, Дима, ты говорил мне о различии языка, обычаев и всякое такое? Так вот: язык я почти выучила, к обычаям привыкла, даже платье надеваю длинное, ниже колен, как тут принято… — Но, наткнувшись на насмешливо-недоверчивый взгляд Дмитрия, Елена не выдержала: — Ну что ты мне в душу лезешь?! Чего ты от меня хочешь?!

Дмитрий ласково, как будто общался с ребенком, провел ладонью по ее голове:

— Прости, маленькая, я ведь не из праздного любопытства. Приехал, а тебя нет. Спрашиваю: где Елена? Уехала в Баку. А Арсен где? В тюрьме… Любого на моем месте залихорадило бы. А тут вижу, что и тебе-то самой несладко живется…

— Ах ты, Господи! Да сладко мне живется, сладко! — сдавленным голосом вскричала Елена. — Ты даже представить себе не можешь, как я была счастлива, когда Арсен был со мной! Я и сейчас живу этим недавним счастьем, оно придает мне силы. Как вспомню дни, когда мы были вместе, как ходили по этим горам, по лесу, как сидели возле родника, как он меня на руках носил, будто малого ребенка…

Она резко повернулась и пошла в комнату. Дмитрий остался стоять, морщась и часто, раз за разом, затягиваясь сигаретой, горчившей больше обычного. Не докурив, выбросил окурок во двор и тоже пошел в комнату, дергая полы узкого пиджака. Елена стояла у окна и, глядя на серый промозглый двор, беззвучно плакала. Дмитрий несмело подошел к ней, осторожно дотронулся до ее вздрагивающего плеча. Елена не повернулась.

Дмитрий сбросил с себя плащ, прошелся было по комнате, но она оказалась тесной для его большого тела. Сделал шаг — наткнулся на стол, хотел обойти его и задел спинку кровати. На этом оставил попытки и сел на стул. Опять потянулся за сигаретами, но вспомнил горечь во рту и раздумал курить.

Елена постепенно успокоилась, кончиками пальцев стерла слезы, устало опустилась на кровать. Сказала, не глядя на брата:

— Ты хотел уехать послезавтра?

— Да, а что?

— Уезжай завтра, Дима…

Дмитрий не удивился или, во всяком случае, не выказал удивления.

— Почему? — спросил он спокойно, предчувствуя, что разговор назревает посерьезнее, чем был до этого, и в сущности желая его. — Зачем тебе надо, чтоб я поскорее уехал?

— Уезжай, Дима, не трави мне душу.

Дмитрий долго не отвечал. Елена не выдержала:

— Ну что ты молчишь, Димочка, миленький? Ты на меня сердишься, да?

Понять ее состояние Дмитрию было, конечно, не трудно. Он заставил себя улыбнуться, пересел к ней на кровать. Елена порывисто обхватила его шею и прижалась к груди:

— Сердишься, да?

— Да нет же, маленькая, когда это я на тебя сердился? Ты, как это принято говорить, моя слабость, мой пунктик. Вот так-то.

Елена потерлась лбом о его подбородок.

— Раз ты так хочешь, — произнес Дмитрий медленно, — я уеду завтра же. Только дело в том, что… — Он чуточку поколебался, но все же закончил твердо, хотя и знал, что причиняет сестре тяжкую боль: — Дело в том, что ты уедешь вместе со мной. Один я не уеду…

Елена ожидала чего угодно, но только не этого. Она отшатнулась от брата, словно получив неожиданный удар.

— Ты… ты что это сказал?.. Дима! Ты в своем уме? Как ты можешь? Как смеешь?!

— Смею, Елена, смею… — с трудом сказал Дмитрий с деланным спокойствием.

— Но как же тебе могло такое прийти в голову? — Елена смотрела на брата, как на сумасшедшего. — С какой стати я должна уезжать из своего дома? — Голос ее звенел от напряжения.

— Здесь не твой дом, — сказал Дмитрий, с горечью глядя на сестру. — Понимаешь, Лен? Не твой. К сожалению, милая, я соображаю, что говорю… Уедем, иначе мать приедет за тобой. Я о тебе все знаю.

Елена посмотрела на него с нарастающим страхом.

— Что ты знаешь?

— Ты здесь чужая, понимаешь, девочка моя, совсем чужая.

— Слышала это! Я сама тебе говорила. Это все?

— Нет, это еще не все…

У Елены кровь отхлынула с лица.

— Господи… что еще?..

Дмитрий с хрустом потер небритую щеку и поморщился.

— Понимаешь, Лена, мне сегодня вот здесь, в этом доме, который ты называешь своим, очень ясно дали понять, что не худо было бы, если бы, уезжая, я прихватил с собой и тебя. Вот ведь какое дело, сестренка.

Елена, сидя на кровати, вдруг покачнулась, словно под ней заходил пол.

— Как же… как же так, Дима?..

— Вот так, малышка…

— Выходит, они меня выгоняют из дому? Но за что же, Дима? Разве я сделала им что-нибудь дурное?

— Мне этот намек был дан в довольно деликатной форме: дескать, мы Леночку очень любим, очень жалеем, именно поэтому хотим, чтобы она пока побыла в отчем доме, отдохнула хорошенько душой и телом, а там и Арсен, Бог даст, освободится… Захочет, поедет за ней, а нет, значит, не судьба им быть вместе. — Дмитрий немного помолчал, раздумывая о чем-то, затем добавил: — Понимаешь, Лена, сдается мне: то, что Арсен не захотел, чтобы ты оставалась у него на три дня, они тут истолковали по-своему, и, кажется, вполне осознанно…

— Но ведь он же не отказался от меня… — сказала Елена. — Он же совсем по другой причине… Господи, о чем это я? Будто торг веду!.. С кем? Когда ты разговаривал?

— С твоим свекром в присутствии обеих женщин. После завтрака, когда я пошел прогуляться. Начался дождь, я вернулся. Ты в это время спала наверху. Там, на нижней веранде, и сидели все трое, лущили зерна из кукурузных початков. Я подсел к ним, вот там и поговорили…

Елена обхватила голову руками, чувствуя, как на глазах разваливается то немногое, что еще сохранилось у нее и поддерживало в ней твердость духа, — надежда, надежда на то, что максимум через год-полтора Арсен вернется и тогда все встанет на свои места; счастье вновь улыбнется ей, они наладят свою жизнь так, как сами захотят.

Внезапно ее осенила догадка, от которой даже сердце забилось учащенно, хотя одновременно с этим она поняла и ее фантастичность. И все же догадка не отпускала ее. Елена быстро взглянула на брата.

— А может, они просто меня испытывают, а, Дима?!

До этой минуты Дмитрий был уверен, что знает свою сестру лучше, чем кто-нибудь другой на свете. Но даже он растерялся, услышав эти слова.

— Ну, знаешь… Для нормального человека твой оптимизм просто ни в какие ворота, — произнес он, начиная раздражаться.

Елена и сама запоздало поняла, что хватается за соломинку, ищет ее, чтобы ухватиться.

— Но ведь это жестоко… — сказала вдруг она безмерно усталым голосом. Потом встала и быстро направилась к двери. — Нет, я не могу поверить, я должна поговорить с ними сама!

Первым безотчетным побуждением Дмитрия было удержать, остановить ее, но он тут же раздумал: пусть идет, пусть убедится, иначе она так и будет без конца искать и находить объяснения и, конечно же, оправдания — каждому подобному случаю, принося себя в жертву, непонятно кому и неизвестно зачем…

Зачем?.. Дмитрий интуитивно почувствовал, что это слово каким-то непостижимым образом отскакивает от Елены, как мяч от стенки, и звучит до бесстыдства неуместно… Оттого горько до слез, до физической боли стало у него на душе, только теперь он стал постигать суть поступков сестры за все эти месяцы — суть ясную, простую и чистую, как хлеб. Елена по-настоящему любит Арсена и готова на все что угодно, на любую жертву, чтобы не потерять его, потому что такая потеря будет для нее равна казни, катастрофе…

Елена вернулась неожиданно быстро, не прошло и двадцати минут. Дмитрий ожидал, что она сейчас расплачется или выкинет еще какой-нибудь фортель, и уже мысленно подыскивал слова утешения. Однако Лена вошла вроде бы спокойно, шагая легко и пружинисто. Но ее широко раскрытые глаза, их болезненно-сухой блеск, плотно, до белизны сжатые бескровные губы сами говорили о ее душевном состоянии и испугали Дмитрия больше, чем если бы она закатила истерику. Но он ни о чем не стал расспрашивать, а сделал вид, что читает Конан Дойля, украдкой напряженно следя за каждым ее движением.

Елена попросила брата достать сверху ее чемодан. Дмитрий вспомнил о том, что перед отъездом мать хотела купить ей новый. Но Елене нравился почему-то именно этот, старый, потертый на углах. (В конце концов она призналась, что он больше связан с отчим домом, насквозь пропитан его духом.) Елена со стуком положила его на стол, откинула крышку.

У Дмитрия больно сжалось в груди. В чемодане аккуратно было сложено ее подвенечное платье, оно лежало на самом верху, чтобы не помялось. Он поднялся с кровати, подошел к окну и стал смотреть на улицу — там уже не на шутку разгулялся дождь, мелкий, невидимый, однако кое-где уже появлялись лужи, покрытые легкой рябью. Белесый туман медленно полз по земле, заглатывая село, окружные поля и горы, окраинные дома и огороды.

Дмитрий неожиданно почувствовал, что Елена не возится с чемоданом, не слышно было шороха платьев. Он повернулся и увидел: она стоит неподвижно, прижимая к себе длинную невесомую фату, отделанную по краям искусственными ромашками. Он подошел к ней сзади, положил обе руки ей на плечи. Елена вздрогнула, невольно подумав, что часто люди даже не подозревают о том, как плачут по ночам те, кто днем весело улыбается и смеется… Всхлипнула, но сдержалась. Сказала с горечью:

— О чем только не мечтала, когда в первый раз надевала ее… А теперь вот оказалась не ко двору… И не могу понять, за что?! Бессмыслица какая-то!

— Уедем отсюда, Леночка. Тебе тут нечего делать. А дома тебя ждут — папа, мама… Утром же и уедем.

Елена медленно высвободила плечи из-под рук брата и отрицательно покачала головой.

— Нет, Дима, никуда я отсюда не уеду, — со вздохом сказала она. — Я нужна здесь.

Дмитрий удивленно вытаращил на нее глаза:

— Кому, милая, кому ты здесь нужна? Этому бригадиру, что ли?

Елена потрясенно посмотрела на него.

— Это они тебе сказали?! — срывающимся голосом спросила она. — Это они говорили? Да какому бригадиру?! Арсену, кому же еще!

— Так ведь нет же Арсена!

— Есть! Он у меня вот здесь. — Она указала на свою грудь. — Он всегда здесь, со мной.

Дмитрий даже не улыбнулся ее наивному и, может быть, чуточку театральному жесту, настолько Елена была искренна.

— Он и у нас будет с тобой, никуда не денется.

— Там денется. Когда вернется и увидит, что меня нет, денется.

— Что же ты делать собираешься? Чемодан-то к чему собираешь?

— Перейду к Евгине, буду жить у нее, пока не вернется Арсен. Тогда и решим, как нам быть.

— Кто такая эта… как ее…

— Она сама предложила когда-то. Мы с ней в одной бригаде работаем. Как-то я вышла в поле расстроенная, она и сказала: если что перебирайся ко мне. Она живет одна, ни детей, ни мужа… Я ее не стесню, даже по хозяйству помогать буду.

Последние ее слова прозвучали как-то жалко и унизительно, болью отозвавшись в душе Дмитрия.

— Леночка, милая, ну зачем тебе к чужим-то людям?..

Елена снова отрицательно покачала головой.

— Не сердись на меня, Димка, иначе я не могу… Уж такой я, наверное, родилась глупой.

Она вдруг опустилась на стул и горько заплакала, уже не пытаясь сдерживаться, так как сил на это больше не осталось.

Когда на улице совсем стемнело и можно было не опасаться, что кто-то по дороге увидит, Елена надела плащ и вышла. За ней — Дмитрий, с чемоданом и сумкой.

Дождь не усиливался, но и не прекращался, просто моросил, а туман был настолько плотным, что не было видно дворовой калитки. В этой белесой мгле тускло мерцали два окна в доме, казавшемся дальше, чем было в действительности, словно двор был занесен снегом.

Никто в доме не заметил их ухода, просто не думали, что она уйдет вот так, сразу.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Евгине жила на другом конце села в небольшом стареньком одноэтажном домике с двумя комнатками и высокой верандой на деревянных сваях. Двор, окружавший домик, тоже был небольшой и основательно запущенный. Сказывалось отсутствие умелых мужских рук. Если бы не громадный старый орешник перед домом, он, наверное, выглядел бы нежилым. Но одно окно светилось теплым желтым светом, отражавшимся на веранде спокойным ровным квадратом.

Елена несколько раз бывала в этом доме. Евгине чуть ли не силком затаскивала ее к себе, и каждый раз после этого Елена получала нагоняй от свекра и свекрови, поскольку за Евгине по селу ходила дурная слава — как о вздорной женщине, к тому же и гулящей. Да и многие в Тонашене ссылались на то, что якобы дыма без огня не бывает…

Впрочем, Евгине и сама давала немало поводов для пересудов. Бабой она была довольно бойкой и несдержанной на язык, иной раз под горячую руку ввернет такое, от чего даже бывалые мужики смущенно кашляли или отворачивались.

Судьба не особо баловала эту еще сравнительно молодую тридцатипятилетнюю женщину, которую природа слегка обделила внешней красотой. Все в ней было сделано топорно: и лицо, и руки, и голос — все было грубо, массивно, мощно, лишено женственности, кроме разве что выразительных глаз. Они у нее были удивительные, неправдоподобно большие, мерцающе-черные, как ночное августовское небо, и всегда широко распахнутые, словно в вечном восторженном удивлении от всего, что ее окружает. Замуж она вышла, когда уже потеряла всякую на то надежду, в двадцать восемь лет. Жила тогда со своими родителями в  селе Мохратаг, откуда и была родом. Так случилось, что однажды, возвращаясь с далёкого виноградника, увидела  на обочине дороги  припаркованный  самосвал и подумалось ей,  может, он едет в сторону Мохратага, подошла, чтобы попросить водителя взять её с собой.       Капот машины был откинут, засучив рукава выгоревшей на спине солдатской гимнастерки, водитель копался в моторе. Евгине  подошла и запросто хлопнула   его по спине:

- Эй, парень, куда едешь?

Водитель выпрямился на подножке самосвала,  сверху  с головы до ног

внимательно смерив её взглядом, рассмеялся.

- Не еду, не видишь? И я, и моя машина стоим.

Ремонтируемся.

     Евгине  растерялась. Парень был высокий, крепкого телосложения с улыбчивым лицом и добрыми глазами.

     - Чего смеёшься? - между прочим, спросила   Евгине.-  Скажи, я тоже  посмеюсь. 

        - Стало смешно,вот и рассмеялся. Ты откуда появилась?

Ты что,  местная участковая или тебя  моим контролером  назначили, а я не в курсе?

        Евгине  молча посмотрела на него, потом произнесла  примирительным тоном:

     - Смейся сколько хочешь, но скажи,  едешь  в сторону Мохратаг или  не едешь.

- Нет, - отозвался  парень с добродушной улыбкой.-  Я еду в Тонашен, а тебе надо в Мохратаг?

     -Да.

    - Как тебя зовувут?

     Евгине назвала свое имя.

- А меня зовут Размик, - сказал парень. - Мимо проезжаю. Если чуть подождешь, закончу, поедем. Ходовик  что-то  плохо работает.

- А ты быстро закончишь?- спросила девушка,  с удовольствием разглядывая засученные по локоть, крепкие, промасленные руки парня.

-— А кто его знает.   Ты пока сядь, вон, там, под грушевым деревом, вдруг, ненароком, спелая груша  упадёт.

       Евгине посмотрела наверх, на ветки  грушевого  дерева, с едва  распустившимися почками и удивленно  покачала головой:

- Ты же не сумасшедший, парень, - заметила  она, - на дереве только почки распускаются, а ты о спелой груши  говоришь?

Парень, заливисто засмеявшись,  сказал:

- Вчера говорю моему деду, что бы ты  сейчас хотел:  красивую женщину или хорошую, спелую грушу? Озорник ты, говорит,  у меня, разве есть зубы, чтоб есть грушу?

Евгине  тоже рассмеялась:

- Этому твоему деду сколько лет?  Мозги  на месте?

     - А как же. Говорит, что   воевал против войска  Наполеона! Недавно отметили его  день рождения, девяносто восемь лет исполнилось. Хочет жениться. Но,  боится,  что она  изменять будет,  тогда он  возьмёт топор и отрубит  ей голову, сядет в тюрьму.

     - Слушай, парень, глупости не говори, в таком возрасте хочет жениться?

       -А что толку, что хочет? Его  старший брат против.

     - У него еще  и старший брат  есть? - широко раскрыв глаза от удивления, пролепетала  Евгине.

       - Есть. Старший брат живёт с родителями, а у моего деда  отдельно от них свой дом с  огородом.

       Брови доверчивой  Евгине  резко поднялись верх, а Размик добавил, хохоча:

     - Ну, ладно, не мешай мне, посиди под грушевым деревом, а я закончу работу.

Евгине почему-то вздохнула, села на придорожный камень в тени дикой груши и стала ждать, сама себе удивляясь. Не раз случалось ей возвращаться с дальнего поля, не раз садилась на попутную машину или мотоцикл… Но чтобы ей велели ждать и она покорно ждала — такого еще не бывало; нет так нет, и она шла своей дорогой. Благо идти было не так уж и далеко; от самого дальнего поля до дома не более пяти верст, а сегодня и того меньше, поскольку половину пути она уже прошла, но особой усталости не чувствовала — могла бы отшагать оставшийся путь и через полчаса быть дома. Но вот зачем-то сидит на этом камне, ждет, и неизвестно, сколько еще будет ждать — может, полчаса, может быть, час, а то и больше. Что удивительно, ей нравилось вот так сидеть и ждать, глядя на мощные руки незнакомого парня, на его потную спину, на которой от каждого движения перекатывались мускулы под выгоревшей солдатской гимнастеркой, и на его давно не стриженый затылок с длинными волосами, закрывавшими могучую шею. Парень молча возился под капотом самосвала, Евгине почувствовала, что ее ожидание  слишком затягивается и уже становится бесстыдством — вот так сидеть и ждать…

Несколько раз она порывалась встать и уйти, но не могла заставить себя это сделать, продолжая сидеть на камне, с каждой минутой все больше и больше чувствуя растерянность, поскольку за двадцать восемь лет своей жизни ни разу не испытывала такой вот тихой и тревожной радости, какую ощущала сейчас, сидя в тени дикой груши на обочине дороги. Ее радовало все: и молчаливая покорность, с которой она села на этот камень, повинуясь совету совершенно незнакомого парня, и сам парень, в выгоревшей солдатской гимнастерке, с таким толстощеким смешным лицом, и эти быстро сгущающиеся летние сумерки, и это лесное безмолвие, которого она раньше не замечала, хотя каждый день ходила по этой дороге…

   - Кажется, всё, - сказал, наконец, парень, с грохотом закрывая капот самосвала и спрыгнув на землю. - Давай, я тебя отвезу  моему  деду  невесты деду,- моему деду невевест, пошутил он и громко засмеялся.

      - Отвези, - согласилась Евгине и, тоже, засмеялась.

Размик, взяв  из кабины тряпку,  вытер промасленные руки. Улыбаясь, исподтишка, он посмотрел на Евгине, потом подошёл и спросил:

       - Наверное, устала сидеть, сейчас поедем. Только, выкурю  сигарету.

      - От чего бы мне устать, сижу себе... – откликнулась  Евгине, положив руки на свои круглые колени. - А ты, наверное, действительно  устал.

       - Немного, - согласился Размик, и садясь на камень рядом, возле Евгине, закурил свой "Памир". - Зажигание подводит каждый раз, - сказал он и вдруг, добавил,  с неожиданным смехом: - пошла б пешком, давно дошла бы.

     - А куда мне спешить? Родители на ферме, а дом не убежит, - пожала плечами Евгине, с легкой досадой  из - за его  его слов. - Чего смеёшься? Смешно, да, что я, как дура, сидела и ждала тебя? Могу уйти. - И резко встала на ноги.

       Размик быстро поймал её за руку:

    - Куда  пошла, стой? С тобой и пошутить нельзя.

     Чувствав, что Евгине и не думает высвобождать руку, парень  отпустил её сам, уже уверенный, что она  никуда не уйдёт. Сказал с восхищеним:

    - Вот это глаза… Будто хочешь  испепелить меня взглядом. - Его лицо, снова, озарила широкая, бесхитростная улыбка. Каждый раз, когда он улыбался или  особенно когда  смеялся, его глаза  сужались,  превращаясь  в узкие  щёлочки. - В нашей деревне меня считают ненормальным, знаешь, почему?

   - Почему?

    - Потому что, надо  или  не надо, смеюсь, сам не зная, почему.

    - Из какой ты деревни? - спросила Евгине.

    - По отцовской линии - из Тонашена, там и живу, а с маминой стороны - из Атерка.      Если подняться на   холм, село будет видно.

     - Я что, не знаю, где Атерк? А  это  правда, что  в любой деревни есть  свой сумасшедший, а в  Атерке сумасшедший  каждый,- насмешливо  добавила Евгине.

      - На один процент правда, на девяносто девять - нет. Вот  я, например, на половину из Атерка…  я  что, сумасшедший?

     -  А что, не сумасшедший? Как раз, наполовину сумасшедший.

      Размик сразу  взорвался заливистым хохотом. И делал он так заразительно, что Евгине не выдержала и, тоже, засмеялась.

Какое-то время,  оба хохотали, глядя смеялись,  друг на друга, потом         Размик сказал:

    - Ну что, поехали?

     Евгине кивнула.

     - Поехали...

      Парень, однако, не сдвинулся с места.  Подумав, продолжил:

      — А может, немного перекусим? Ты, наверное, с работы, голодная, а тут еще я задержал.

     - Слушай, - на мгновение озираясь по сторонам, усомнилась Евгине, - где ты видишь в этой степи.

         Размик встал, улыбаясь поднялся в кабину, спустя пару минут, вернулся,  положив  на гладкий камень копчёную колбасу и варёные яйца.

      - Наверное, твоя  жена  сварила?

      Евгине подумалось, что колбасу он мог купить  сам в каком-нибудь магазине по пути, а вот, яйца для мужей варят жёны.

      - Да, нет, - махнул рукой Размик, - сам варю.

      - Почему? Ты не женат? - спросила Евгине.

       - Был, но жена моя сбежала.

     - Как это, сбежала? - не поняла Евгине.

— А вот так, взяла да и сбежала! — весело сообщил парень. — Давно это было, лет восемь назад. Понимаешь, женили меня рано, мне еще и восемнадцати не было. А через два месяца — хлоп, мне в армию! Когда вернулся через три года, она уже замужем  за другим и двое детей была. Теперь я один, как  одинокое дерево на  пустом поле.

— А родители твои где?

— В Грозном. Там  моя сестра с мужем и детьми,  она и  уговорила их переехать к ним. А я остался.

— Это почему же? — поинтересовалась Евгине, очищая яйцо, сваренное вкрутую.

— Да чего я там потерял, в Грозном? Я село свое люблю. В армии  во сне только его и видел.

— Небось, жену тоже видел во сне… И, наверное, не один раз… —  с заметной ревностью произнесла Евгине, косясь в его сторону. И как это часто бывает в таких случаях, ей показалось, что она давным-давно знает этого парня.

Размик громко захохотал.

— Поверишь ли, ни разу за три года! Деревню видел, даже осла нашего видел, а  ее нет…   Входи  за меня…    

— Чего-о? — ошарашенная внезапными словами Размика, протянула Евгине. — Это еще зачем?..

— Как зачем? Во сне буду тебя видеть!

— Больно надо… — хихикнула девушка, отворачиваясь. — Хватит молоть вздор, ехать надо… — И первой поднялась  с камня.

Парень, чуть замешкавшись, тоже встал.

— Ну чего ты? Почему злишься? Я же не в обиду тебе!

— Да не злюсь я, Господи! — с досадой сказала Евгине, садясь рядом с ним в кабину. — Только не люблю, когда о таких вещах со смехом говорят.

Парень, однако, не в силах сладить со своим естеством, опять захохотал и хлопнул себя ладонью по губам.

— Ну вот, видела? Опять! Я разве виноват? Смех сам прет из меня. Наверное, оттого и жена сбежала, легкомысленным посчитала. — И вдруг, повернувшись к ней, спросил: — Слушай, а почему ты сама не замужем?

— Не берут, потому и не замужем. Да тебе-то что? Пристал с дурацкими расспросами! Так мы поедем сегодня или нет?

— Поедем, не бойся. А у вас в Мохратаге, наверное, одни дураки живут…

— С чего это ты взял? —  удивилась  Евгине.

— Так дураки, да и все! — заключил Размик. — Сама не понимаешь, что ли?

— Нееет, — протянула  Евгине, на этот раз догадавшись, на что  намекает, этот веселый парень, но ей хотелось услышать не только намек,  поэтому  добавила. — Не понимаю.

— Как   это, не понимаешь? Такая упитанная девушка с красивыми глазами живёт у них под носом, а они не видят. Ну, если не  придурки, значит, слепые, - решительно подытожил  он, заводя мотор.

Беседуя на разные  темы, Размик привёз её в Мохратаг и уехал в  свой  Тонашен, грохоча   старым  самосвалом.

Всю ночь Евгине проплакала, уткнувшись в подушку, мысленно обзывая ни в чем не повинного парня всеми известными ей ругательными эпитетами, которые она знала великое множество.

Утром она проснулась, как всегда, бодрая, будто, вроде бы  позабыв вчерашнего водителя. День прошёл спокойно, однако, в полдень, почему-то,  её охватило, какое-то, непонятное волнение, которое к вечеру перешло в тревожную радость. Не веря  своим глазам, Евгине увидела в окно въезжающий в село самосвал и узнала: это была машина Размика. Она не вышла из дома, с беспокойно бьющимся сердцем ждала, пока, пролетая  над горами, над всем селом прогремел его хриплый голос:

        -Евгинееее!!!

     Не в силах больше ждать, Евгине выскочила из дома, подозрительно красиво  одетая,  застегиваясь на ходу.

- Зачем приехал? Чего хочешь?

- Послушай, пистолет моего деда при мне, - заржал Размик, -  застрелю тебя на месте, со мной нормально разговаривай, я пришил сделать официальное предложение - выйти за меня замуж.

В тот же вечер, без разрешения родителей (они были на ферме),  на том же благословенном самосвале, в кузов которого был закинут один-единственный чемодан с необходимой одеждой, Евгине переехала к Размику в Тонашен.

Жить они начали вроде бы счастливо, но длилось это счастье недолго. Через полгода по дороге из райцентра в дальнее село Атерк с тяжолым грузом  на одном из поворотов вдоль реки Тартар Размик сорвался в пропасть и погиб.

Поплакала Евгине сколько надо над могильным холмикам, возникшими на краю сельского кладбища, походила год в траурном одеянии, а потом пошла биться с неласковой судьбой за свою толику счастья, право на которое почувствовала за собой в тот летний теплый весенний день, сидя на камне возле застрявшего самосвала, водитель которого впервые за ее двадцативосьмилетнюю жизнь, сам того не сознавая, открыл глаза на это право. И теперь она решила воспользоваться им, не упустив свое. Но, увы, делала  это неумело и расплачивалась горькими слезами. Дважды, с  распахнутым сердцем, бросалась навстречу мелькнувшему счастью или тому, что, по своей доверчивости, принимала за счастье, и дважды ее грубо и больно отбрасывало, словно она прикасалась к проводам высокого напряжения.

Одним был Вардан  Дарбинян - наладчик   из леспромхоза. Тоже, вроде бы, с ума сходил по черным глазам Евгине. Стишки писал, просвещая их ей, дарил полевые да лесные цветы, только не приносил в дом ни копейки. Так и прожили они вместе около года. А потом выяснилось, что Вардан то ли в двух, то ли в трех местах имеет и жен, и детей, потому и не хотел расписываться с Евгине. Хоть и с опозданием, узнав об этом,  в один прекрасный день девушка выгнала его из своего дома. Другим был  Мишик — рабочий-сезонник из геофизической партии, искавшей в окрестных горах новые источники водных ресурсов для оросительных целей. Мишику было уже больше сорока, был он трижды женат, трижды разведен. В трех городах — в Баку, Грозном и Ташкенте — у него были дети, которым аккуратно, по исполнительному листу, выплачивал алименты. С Евгине он прожил восемь месяцев и ни разу не дал ей ни единой копейки из своей зарплаты, всякий раз ссылаясь на то, что половину денег вынужден отдавать детям, а остальные идут на колпит (коллективное питание) да на мелкие карманные расходы.

— Вот как найдем воду и поставим скважины, тогда завалят нас премиями, деньги некуда девать будет!

— А воду-то найдете? — тихо улыбалась Евгине, заставляя себя верить, что Мишик говорит правду.

И Мишик в общем говорил ей правду. Однако, когда дело дошло до премиальных, стал вдруг приходить домой, упившись до скотского состояния, и принимался попрекать Евгине за то, что она была замужем. Страдал он при этом настолько наигранно, что Евгине, внутренне холодея, думала: уж не нарочно ли он это делает, чтобы уйти от нее или, еще хуже, чтобы она сама выгнала его из дому. Но второй муж есть второй муж, выгнать его — тоже позора не оберешься, село такие вещи не прощает, а тем более чужое село, не родное. И Евгине молча терпела, днем на людях улыбаясь, а по ночам беззвучно плача в подушку. И терпела бы, наверное, до конца дней своих, если бы однажды, несмотря на свою тщедушность, Мишик спьяну не полез к ней с кулаками. Тут наконец Евгине сообразила, что дальше будет хуже, и, забыв про то, что это ее второй муж и что ее ждет беспощадный, хотя и безмолвный суд сельчан, разъярившись до беспамятства, схватила стоявший в углу железный крюк, которым извлекают из тонира испеченный хлеб, огрела второго мужа с такой неистовой силой поперек спины, что тот по-поросячьи завизжал, выскочив в ливневую октябрьскую ночь. И больше не появлялся.

С той поры Евгине надолго замкнулась в себе, стыдясь смотреть сельчанам в глаза. И с той же поры за нею на селе утвердилась дурная слава — «гулящая»…

В первые дни после изгнания Мишика кое-кто из сельчан, особенно женщины, не упускали случая сказать ей в глаза все, что о ней думают. Евгине сперва отмалчивалась, старалась ни с кем не встречаться — даже за водой к роднику ходила лишь после того, как стемнеет и на улицах станет безлюдно. Но потом поняла: чем больше она будет отмалчиваться, тем ей же будет хуже — затравят до смерти… И она стала давать отпор, да так, что злые языки сами оставались в долгу у нее, на слово отвечала десятью, при этом выбирая у жертвы места поболезненнее — у каждого есть такое, чего другим нельзя касаться.

Она сознательно касалась, а если это не помогало, хватала обидчиц за косы, дралась зло, осатанело, не зная ни жалости, ни пощады. Село было ее врагом, и она защищалась от него как умела, не выбирая средств. И под ее яростным натиском село уступило, утихомирилось… Ее оставили в покое, но скрытая вражда долго еще оставалась, напоминая о себе по-разному, но чаще всего в виде всяческих запретов, подобных тому, какое наложили на Елену родители Арсена, узнавшие о том, что она раза два была у «этой беспутной», которая, ясное дело, ничему хорошему не научит.

И одиноко, и тоскливо бывало Евгине в четырех стенах своего дома, идти было некуда. Даже в родное село Мохратаг ехать — означало бы и там затевать вражду. Сплетни о ее «бесстыдном поведении» уже туда дошли: мать с отцом прокляли за то, что она на весь мир ославила их седины, а брат пригрозил «изрубить на куски», если появится в отчем доме (он со своей семьей жил отдельно от родителей, но это нисколько не меняло дела).

А трижды проклятая, анафемская нежность все копилась и копилась в неугомонном сердце, нерастраченная и никому не нужная. «Господи, хотя бы ребеночек тогда остался, — в неистовстве шептала по ночам Евгине в мокрую от слез подушку. — Ведь все Ты отнял у меня с одного раза, Господи, ничего не оставил, никакой радости, ни даже светлого лучика! Скажи, Господи, куда же мне девать, кому отдать то, что во мне копится и уже переливается через край! Кому оно нужно, мое одиночество, Господи, помоги же!..»

Как и все ее сверстники, Евгине, конечно, никогда не верила в Бога, не обращалась к нему за помощью, всегда смеялась, когда при ней произносили слова: «Господи, помоги… спаси… отведи…» Но теперь ей было так одиноко и грустно, так ей хотелось о ком-нибудь заботиться, быть кому-то нужной, кому-то радоваться, кого-то радовать, что она стала и впрямь верить во всесилие Бога. Да и только ли его?.. Если бы ей сказали, что сам дьявол смог бы ей помочь, она с таким же неистовством молилась бы дьяволу. Однажды она призналась Елене, что всерьез подумывает о том, чтоб усыновить какого-нибудь ребенка из детского дома, только пока не решается… А вдруг этот ребенок, повзрослев, узнает, что она ему не родная мать и оттолкнет от себя, и тогда ей ничего не останется, как со скалы — да в пропасть…

К Елене она привязалась сразу и безоглядно, как делала все в жизни, не признавая половинчатости. Трудно сказать, почему именно к Елене, но, вероятней всего, Евгине нашла в ней, так сказать, родственную душу. Ей казалось, что у них схожие судьбы — обе изгои в собственном доме, нелюбимы, одиноки среди чужих им людей и не имеют здесь никого по крови. Из всей бригады она сильнее всех возмущалась отношением к Елене со стороны Арсеновой родни, приходила в форменную ярость всякий раз при виде ее глаз, покрасневших от слез. Не раз порывалась отправиться к ней домой и устроить там скандал по всем правилам, но боялась этим навредить Елене же. Но однажды, застав Елену плачущей, она предложила ей взять свои вещи и перебраться к ней, не подозревая о том, что не пройдет и месяца, как в один из вечеров сопровождаемая братом Елена придет к ее дому на окраине села и постучится в дверь…

Евгине так и всплеснула руками, увидев за дверью Елену, с трудом выдавливающую из себя измученную улыбку.

— Лена? Ты?

— Добрый вечер, Евгине… Ты тогда сказала… Вот я и пришла. Я тебе не буду мешать, буду делать все, что надо по дому… — Она говорила тихо и по-армянски, чтобы Дмитрий, оставшийся в глубине двора, под орешником, не услышал ее унизительных слов, не увидел вымученной улыбки, которую она с трудом сохраняла на лице, хотя ее бил непонятно откуда взявшийся озноб, мелкий и противный. — Я у тебя буду недолго, я…

Евгине наконец опомнилась и с ходу набросилась на нее, заговорив почему-то по-русски, путая женский род с мужским:

— Ахчи, ты совсем с ума сашел, да? Ты самаседчий, да? Я тебе сказал — приходи, все сердцом сказал. И ты правильно сделал, что пришел. Плюни на них! Там не твой дом! Вот здесь твой дом! Живи, сколько хочешь — один год, два год, тыщи год! Где твой чамадан?

— Он у моего брата Димы.

— А он где? Почему нету он?

— Дима! — позвала Елена.

Дмитрий с чемоданом и сумкой шагнул из темноты на свет, бьющий из дверного проема.

— Вот, знакомься, Дима, это — моя Евгине.

Евгине, улыбаясь и краснея, со смущенной торопливостью зачем-то вытерла ладонь о засаленный передник и протянула руку Дмитрию.

— Здрасти, я тебе вчера видел там… — Она указала в сторону виноградников. — Мне сказали, это брат наша Лена, хороши чалавек. Теперь я сам вижу, что хороший! Такой большой и хароший чалавек, наверни, как папа-мама, да? Лена много раз сказал про ваша папа-мама…

— Да, они у нас хорошие люди, — сказал Дмитрий, входя в комнату и ставя на пол багаж.

— Конечно, хороший, — подхватила Евгине, — не то что эти три старый старух, они настоящий черт!

Комната, в которую они вошли, была небольшая, квадратная, с одним окном во двор, обставленная простенько, но, в общем, довольно уютно: стол, четыре стула, самодельная тахта, застеленная домотканым, в черно-белую полоску ковриком, перед тахтой, на давно не крашенном полу старенький, стершийся коврик с замысловатым, некогда ярким, ныне выцветшим рисунком. Посреди комнаты стояла железная печка с полуоткрытой дверкой, в ней полыхал огонь, уютно потрескивали поленья. Дымоходом служила труба, которая от печки поднималась вверх, под самым потолком сворачивала к окну и выходила в обитую жестью форточку. В углу — старомодный буфет с полосками толстого зеленоватого стекла на многочисленных дверцах.

Через открытую дверь соседней комнаты виднелась спинка широкой кровати с никелированными шишками и кружочками. В общем, Дмитрию здесь понравилось больше, чем он мог предполагать, — на всем в доме лежала печать домовитости хозяйки.

Евгине оставила их наедине и вышла на кухню, приготовить чай. Елена принялась распаковывать чемодан. Все ее тело по-прежнему било мелким ознобом, но она крепилась, стараясь скрыть от брата свое состояние, в надежде на то, что стакан горячего чая снимет неприятное состояние. И правда, два стакана горячего чая с кизиловым вареньем сделали свое дело: Елена почувствовала себя лучше, щеки раскраснелись, глаза ожили, заблестели.

Евгине хотела постелить себе на тахте, а Елене с братом — в соседней комнате, на двух кроватях. Однако та отказалась, сказав, что хочет спать в одной комнате с Евгине. Хозяйка слегка удивилась этому, но все же сделала так, как хотела Елена. Когда легли и закрыли дверь в спальню, Елена призналась ей, что чувствует себя очень плохо и боится, что об этом узнает Дмитрий, тогда он либо отложит отъезд, либо уедет в тревоге. Пусть лучше спит ночь спокойно, ему уезжать на рассвете, а путь далекий…

Утром Дмитрий дал себя обмануть, хотя и видел, что пятна нездорового румянца на лице Елены, выступившие еще вчера, как и болезненный блеск в глазах, так и не прошли; симптомы даже усилились. Но оставаться здесь он уже не мог, так как понимал, что его присутствие лишь увеличивает ее мучения, она вынуждена из последних сил бодриться, разыгрывая простоватую безмятежность. Было ясно: она боится, что Дмитрий расскажет дома маме и папе о том, что здесь происходит. Если бы Елена согласилась поехать с ним, все было бы проще: он отложил бы поездку, пока она придет в себя. Но она отказывается уезжать, поэтому каждый лишний час, проведенный им здесь, для Елены превращается в жестокую и бессмысленную пытку. Она не может даже вызвать врача или дать себе какую-то душевную разрядку — выплакаться хорошенько, действительно, иногда становится легче. А при нем она вынуждена все копить в себе, при этом еще и улыбаться.

Уже готовый к выходу, он поцеловал Елену в последний раз, от ее лица полыхнуло жаром. У Дмитрия больно сжалось сердце. «Какой же я, к черту, брат!..» — мелькнула у него мысль на мгновенье. Но он, пересилив себя, сказал:

— Не беспокойся, маленькая, мама ничего не узнает, я позабочусь об этом… А ты не болей. И пиши почаще — до востребования.

Евгине пошла провожать его до ворот. Пожимая ее руку, Дмитрий вложил в нее какую-то бумажку.

— Это мой адрес для телеграмм. В случае чего.

Евгине вернулась в дом, Елена стояла у окна. Повернувшись к Евгине, произнесла упавшим голосом:

— Помоги мне добраться до тахты, я уже не могу, ноги что-то…

И, теряя сознание, стала медленно валиться, инстинктивно цепляясь за подоконник. Евгине мгновенно подскочила к ней, подхватила у самого пола, затем легко, как малого ребенка, подняла на руки и отнесла на тахту, после стала приводить в чувство. Через несколько минут Елена очнулась и, увидев склонившуюся над ней Евгине, удивленно спросила:

— Ты что?

Евгине улыбнулась сквозь слезы.

— Ты дурной чалавек, да?… — простонала она. — Совсем сумаседчий, испугал меня.

Вечером пришел доктор Есай Шахгельдян из соседнего села Атерк, старый человек, более сорока лет проработавший в этих краях и знающий, как собственную ладонь, каждую семью на своем участке. Высокий, сутулый, в длиннополом пальто и шляпе, он за эти сорок лет многое успел повидать: был свидетелем рождений и смертей, горя и радостей, человеческих страданий — душевных и физических. Он хорошо знал и Арсена, и его родных, и о бедах, свалившихся на это семейство. А когда ему сказали, что заболела Мисакова сноха, которая, оказывается, лежит не в мужнем доме, а у чужой женщины, он поехал к Елене уже почти с готовым диагнозом, которого не изменил, внимательно осмотрев Елену, но не озвучил, понимая, что ни ей, ни кому-либо другому это не нужно. Поэтому он огласил лишь общедоступное, прозвучавшее, однако, как прямой намек на причину истинного ее состояния:

— В общем, нервы у вас… Ничего страшного, скоро пройдет. Жизнь хорошая штука, но мы усложняем ее каждый день своими переживаниями, беспокойством, накручиваниями и негативными установками. Когда в последний раз смотрели на закат? Или любовались звездами в ночи? — Потом вдруг показал на неработающий телевизор. — Он что, испорчен? Немедленно исправить! И чтобы почаще включали. Перестаньте принимать все близко к сердцу и беспокоиться о том, на что вы не в состоянии повлиять. Нечего вам киснуть целыми днями и глотать собственные слезы. Больше жизни, девочка! Молоды еще страдать. Другим, думаете, легче живется? Спросите у меня, я вам отвечу! — Он тихонько щелкнул Елену по носу, усмехнувшись: — Эту штучку держи кверху! До свидания.

Евгине открыла перед доктором дверь, чтобы проводить, но тот вдруг обернулся, смеясь.

— Русские идут к лору — Ухо, Горло, Нос. Потому что русские сначала слушают, потом говорят и только после этого суют нос. У армян же все наоборот: Нос, Горло, Ухо. Сначала суют нос, потом говорят и лишь в конце начинают слушать. Оттого-то и все ваши беды, девушки. Поменьше слушайте сплетни, — заключил он и вышел.

Евгине проводила его до ворот, надеясь, что он еще что-нибудь скажет, чего нельзя было произносить при больной.

— Не думаю, — сухо ответил он. — Все будет хорошо.

— Спасибо, — обрадованно прощебетала Евгине.

Евгине ухаживала за Еленой, как родная мать за больным ребенком, самозабвенно, словно замаливая все грехи, в которых ее обвиняли сельчане. Даже по ночам вставала и затапливала печку, чтобы в комнате всегда было тепло, так как Елена спала беспокойно, металась в постели, часто сбрасывая с себя одеяло. На время Елениной болезни Рубен Григорян, с ведома директора, освободил Евгине от полевых работ, а женщины бригады вызвались отрабатывать за нее.

А Евгине не знала меры в своей заботливости. Елена временами чувствовала себя не только в неоплатном долгу перед ней, порой просто беспомощным ребенком в ее руках и покорно выполняла все ее требования. А требования были разные: по несколько раз в день есть; ничего по дому не делать, даже картошку не чистить; почаще, хотя и ненадолго, тепло одевшись, выходить во двор, дышать свежим воздухом.

Девочки из бригады относились к ней по-прежнему. Им было плевать, что село думает. А когда их спрашивали, как она там, отвечали с издевкой: а мы все заговоренные, держитесь от нас подальше, ночами спокойно будете спать!

Если с утра лил сильный дождь и по телевизору (который на второй же день починил сельский киномеханик Фирка) не было хороших передач, к ней, как бы случайно, приходили несколько девушек из бригады и устраивали что-то вроде «девичника» с игрой в лото или подкидного дурака. Елена, разумеется, догадывалась, что «девичники» эти получались не случайно, а по инициативе Евгине, неутомимо искавшей все новые и новые способы не оставлять ее наедине со своими мыслями, и была за это признательна ей, не скрывая этой признательности, понимая, что той ничего и не нужно. У Евгине слезы наворачивались на глаза от каждого слова благодарности. Однажды Елена попыталась всучить ей деньги, оставленные Дмитрием перед отъездом. Но Евгине при виде денег раскричалась, а потом и вовсе расплакалась так, что Елена тенью ходила за ней весь день и выпрашивала прощение.

Поначалу Елене казалось, что она доставляет Евгине уж слишком много хлопот, что та в глубине души была бы рада под благородным предлогом избавиться от нее. Но однажды произошел случай, который начисто рассеял все сомнения. Примерно через неделю после отъезда Дмитрия родители Арсена, разыгрывая из себя оскорбленную перед честным сельским народом святость, на этом основании ни разу не навестившие Елену, все же пришли за ней — то ли совесть заговорила, то ли сельчане им не очень верили… Евгине, испугавшись, что, упаси Бог, они в самом деле уговорят Елену вернуться, с яростью волчицы, защищающей больного детеныша, набросилась на стариков с криком и бранью, хотя Елена и не думала возвращаться, да и не смогла бы — она в это время лежала в постели, исхудавшая и обессиленная болезнью. Евгине даже не подпустила стариков к ее постели. Те ушли ни с чем и больше не пытались вернуть сноху — совесть наша чиста, мы ходили, мы просили, но она сама отказалась, люди добрые, должно быть, ей лучше живется с этой потаскухой, даром что муж в колонии, свободна, как птица… И многие, искренне ли, нет ли, сочувствовали уже не Елене, а старикам. Елену же осуждали, как в свое время Евгине. Село есть село, у него свои законы…

Уже иными глазами стало смотреть село на пребывание Елены в чужом доме — все чаще и увереннее вопрошало о том, почему она выбрала именно дом Евгине. Приходили на ум и передавались из уст в уста слова тетки Ануш о муже, который даром что в тюрьме… И уже ставили под сомнение саму болезнь: а правда ли, что больна? Может, нет никакой болезни, так себе, одно притворство, чтобы вызвать сочувствие? И ведь правда же, поразительно — ни приступов, ни болей, ни высокой температуры! Да и то сказать — была бы болезнь, доктор Есай выписал бы лекарство, а ведь не выписал же! Непонятно это.

До Елены, конечно, доходили эти слухи: порою больно ранили, но, в общем, не больнее уже пережитого, поэтому молодой и здоровый организм в конце концов переборол все эти невзгоды, и уже через месяц она настолько окрепла, что смогла выходить на работу. А больше всего этому радовалась Евгине. Елена весь день будет возле нее, не придется оставлять дома одну, ей все время казалось, что в ее отсутствие кто-нибудь из родных Арсена придет и уговорит Елену вернуться домой. Хотя Евгине знала, что та не собиралась возвращаться туда. Елена твердо решила, что теперь ей остается одно — ждать, пока приедет Арсен и решит, как им жить дальше. Только вот покоя ей не давало то, что от него нет писем…

А время то ползло, то летело, сменяя день на ночь, осень на зиму, а зиму вновь на весну.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Желтые одуванчики, белоснежные ромашки, васильки, ароматная таволга и алые маки, трилистники и колокольчики, лютики и полевые тюльпаны, разросшиеся вокруг кладбища, медленно раскачивались на ветру. Малиновые дремы на длинных стебельках, наклоняясь то в одну, то в другую сторону, снова выпрямлялись и опять кренились под тяжестью мохнатых шмелей.

За спиной Елены светило яркое солнце, которое окутывало золотыми лучами ее волосы. Понурив голову, она собирала цветы, с безграничной болью в душе вспоминая тот день, когда Гришик, взяв ее за руку, слегка прижавшись к ней, тянул, все время повторяя: «Пойдем…» Елена отчетливо видела злые взгляды Ануш, направленные в ее сторону. Сказанное ею на армянском Елена не понимала, но видела и чувствовала, что старуха сердито говорила о ней, а Гришик пытался увести ее на второй этаж, при этом плача от бессилия да вытирая маленькими кулачками слезы, повторяя: «Она сумасечи женщина…»

С полными слез синими глазами Елена, насобирав букетик цветов, положила его на могилку Гришика, и в окружающей бездонной тишине, в шелесте деревьев, под прерывистое, грустное пение жаворонка, доносящееся со стороны макового поля, было слышно, как она, тихо плача, беседовала с мальчиком, упрекая его за то, что он оставил ее одну. Речь была сбивчивой и полной отчаяния: «Ты был моим Ангелом-хранителем. Ты был моим защитником от злословия людей. Зачем ты покинул меня, мой маленький, родной человечек… зачем ушел? Теперь, когда нет тебя, нет Арсена… что мне делать? Я одна-одинешенька… Как мне дальше жить в этом чужом для меня мире?»

До Елены доносился шелест деревьев, монотонно жужжали пчелы, перелетая от цветка к цветку на заросших могилах. Вымахавшие между надгробиями высокие травы посвистывали, раскачиваясь на ветру. В алом маковом поле жаворонок пару раз запел и умолк. Его сладостная песня завораживала. Елена мечтательно прислушалась, не зная, как у них там, в Волхове, называлась эта птичка. Может, у них и нет такой, если бы таковая была, ее сладостный, чарующий голос она бы запомнила, его забыть нельзя.

Погруженной в мысли Елене показалось, что где-то близко кто-то закашлял в кулак. Испугавшись, она быстро оглянулась. Опираясь на палку, поодаль стоял отец Арсена. Он показался Елене резко постаревшим. Впервые увидела его с палкой и где-то в уголочке сердца ощутила непонятную жалость.

— Здравствуйте, айрик, — пролепетала Елена, сразу же поднявшись с места, спешно утирая мокрые глаза и отряхивая рукой платье.

Легким кивком головы Мисак ответил на ее приветствие, спотыкаясь, старческой походкой подошел, присел на старое надгробие, из нагрудного кармана медленно достал пачку сигарет «Прима». Умелым движением пальцев чиркнул спичкой и пламя на миг высветило его обросшее седой щетиной лицо и неприкрытую грусть в глазах. Немного растерявшись от застрявших в горле фраз, но, преодолев волнение, подбирая нужные слова, вдруг уверенно заговорил:

— В этом солнечном мире никто не ищет смерти, смерть сама ищет и находит тебя, но смерть безвременная несправедлива, смерть безвинного ребенка. — Глядя на улыбающегося с гранитного памятника внука добавил: — Это были не похороны, это была Божья скорбь…

Из его глаз скатились две крупные слезинки.

На мгновение погрузившись в мысли и не глядя на Елену, запоздало спросил:

— Ты зачем одна пришла? — Его голос прозвучал с укором. — Одна не приходи, пустынное место, кладбище…

— Хорошо, айрик, — с признательностью произнесла немного польщенная Елена.

Какое-то время оба молчали.

— Арсен тебе не пишет? — наконец обратился он.

Елена грустно покачала головой.

— Нет, не пишет. И вам не пишет?

Мисак покачал головой. Было понятно, что не пишет и им.

Деревья вдруг зашумели от дуновения ветерка, зашелестели трепещущими листьями, крутящимися в разные стороны. Потом заклокотала иволга, в унисон ей откликнулся дуэт канарейки и жаворонка.

Цветы все так же мерно покачивались, то прогибаясь, то выпрямляясь. Снизу, со стороны села, послышался рев трактора и замолк.

Задумавшись, Мисак разглядывал заросшие травой могилы, наполовину зарывшиеся в землю старые надгробия, застывшие в камне бюсты, которые подобно наемным рабочим, напуганным милицией, едва высовывались из-за деревьев да кустарников. Очнувшись от мыслей, старик сказал:

— Смерть сама по себе ужасна. Но смерть совсем молодых людей, смерть ребенка… пламенем выжигает сердца родителей, и от этой боли до конца жизни не избавиться ни наяву, ни во сне. Человек живет и умирает, на памятнике ставится черта между рождением и смертью. А по мне, только эту черту и ставили бы, если действительно имеется в виду прожитая нами жизнь. Ведь большинство покоящихся на этом кладбище ни одного хорошего дня не видели. Раскулачивание пошло нам во вред. Работящих, трудолюбивых людей под видом кулаков переселили в Сибирь, присвоив их жилье, имущество. А те, невинные, затерялись в Сибири; никто из них обратно не вернулся. Война началась — так половина села отправилась на фронт, а вернулись единицы, и то раненые да искалеченные. Думали, закончится война, заживем по-человечески, а там новая напасть: всех тех, кто не по собственной воле в плен попал, но чудом спасся из германских концлагерей, погнали в степи Казахстана, в Сибирь, в наши лагеря, где еще ужаснее, еще жестче. Не знаю, как в России, а у нас те годы были бедственными. Невыносимый голод, люди ели корм животных — жмых, листья деревьев. Одеты были в лохмотья со множеством заплаток. С другой же стороны душил государственный заем. Так вот и было.

Передохнув, он глубоко вздохнул и добавил:

— Арсен рассказывал, что где-то в Африке есть страна, в которой на могиле покойника пишут не даты рождения и смерти, а только число хорошо прожитых дней, месяцев, лет. Кто не видел и дня хорошего, у тех на могиле вместо дат ставят черту. Нашим односельчанам можно ставить только черту, потому что мы, в этой нашей стране, ни одного дня не видели без страданий и мучений, ожидая, что скоро наступят хорошие дни. Но те хорошие дни для нас были подобны горизонту: чем ближе подходишь, тем он больше отдаляется. А ты так и живешь с надеждой на лучший день.

Мисак замолчал и долго смотрел в сторону Мрава-сар. Видимо, в мыслях он был там, в тех давно минувших годах.

— Человеку даны один рот и два уха, чтоб слышали больше, чем говорили, — после небольшой паузы заговорил старик. — Еще даны два глаза выше ушей, чтоб мы видели, а не верили каждому услышанному слову, — продолжил он. — А выше всего этого — мозг. То есть ум человека. Поэтому человек обязан думать, прежде чем говорить… Потому что перед тем, как причинить боль, подумай, вдруг эта боль сломает ему жизнь. Самые горькие слезы льются из глаз человека за те слова, которые он не произносил никогда, за поступки, которые не только не совершал, а даже понятия о них не имел.

Он надолго замолк, будто думал, продолжить мысль или нет. И тем не менее продолжил:

— Есть люди, от воспоминаний о которых сердце сжимается, как колючий ежик, а на глазах появляются слезы и грусть. Думаешь иногда: лучше бы я их не знал. Но это не так, даже наоборот, без них жизнь была бы пустой. Ведь они всегда рядом, сопровождают тебя всю жизнь, и ты этим богат. Много-много лет тому назад, то есть в прошедшие молодые годы, у меня был очень дорогой моему сердцу друг по имени Абгар. Мы работали на животноводческой ферме. Абгар только-только женился, жену его звали Тамар, из нашего села была. Сильно влюбленные, друг от друга они сходили с ума. Но счастье долгим не бывает, началась война, и все перемешалось. Меня на фронт не взяли, была тыловая бронь, а Абгара взяли. Когда вспоминаешь их расставание, волосы дыбом встают. Несколько раз обдавали Тамар водой, чтоб привести ее в чувство…

Глядя на далеко стоящие горы, старик палкой указал в их сторону и, немного подумав, со вздохом сказал:

— Это наши горы. Называются Мрава-сар. Изумрудные альпийские горы. Половина моей жизни прошла в этих горах.

Елена посмотрела на затерявшуюся в снегах высоченную гору Мрава-сар, которая вместе со всей горной грядой сливалась с серым туманным небом.

— Вон там, — не отрывая взгляда от этих гор, мечтательно повествовал Мисак, — ниже альпийских зеленых склонов, окутанных прозрачным туманом, там, где начинаются леса, есть много опустевших армянских деревень с высокими вековыми дубами, родниками, с заброшенными могилами, со старинными церквями, разрушенными во времена Ленк-Тимура, а может, позже. Говорят, из наших мест шах Аббас угнал в Персию триста пятьдесят тысяч армян, столько же увез Надир-шах… Наш Арсен все это знает, я не знаю… Так вот, — после короткой паузы старик продолжил, — в начале лета мы погнали скот на склоны Мрава-сар. Тамар, одетая в одежду мужа, словно не девушка, а парень, с коротко подстриженными волосами, настоящий удалец, пошла с нами, чтобы там, на ферме, заменить ушедшего на фронт мужа. Так и сказала: «Заменю Абгара, пока не закончится война и он снова вернется на ферму». Все вместе под дождем и градом мы пасли стадо, выполняли спущенные планы по сдаче мяса и молока: все для солдат, все для фронта… Потом вокруг Тамар стали ползти сплетни. То якобы она путается с заведующим фермой, то со счетоводом, а она невинна и чиста, как луч света. Наша Ануш в это время была председателем сельсовета. Вот она возьми да и поставь вопрос о поведении этого невинного дитя на собрании; вызвала ее с гор в село на товарищеский суд… Для совершения глупости достаточно одной минуты, а для ее исправления всей жизни не хватит. Тамар в село не спустилась… Помню как сегодня, вижу — сидит Тамар на камне, обхватив голову руками. Бледная, изменившаяся в лице, говорит: «Моя жизнь уже не имеет смысла. Ты — самый близкий друг Абгара, скажи, веришь, что в жизни я могу посмотреть на кого-нибудь, кроме Абгара?» — «Никогда не поверю». — «Благодарю, — откликнулась она, — так и передашь ему. — Помолчав, добавила: — Нет, этого не будет. Когда он услышит, что меня нет, не вернется». Неожиданно, взяв мои руки в свои холодные ладони, она поцеловала мои пальцы. «Что ты делаешь, Тамар?» — удивленно спросил я. Она отошла и, горько улыбнувшись сквозь слезы, сказала: «Когда Абгар уходил в армию, я видела, как он пожал твою руку, я поцеловала след его руки». Я не нашел слов для ответа, а она продолжила: «На этом свете мы никогда с ним больше не увидимся, потому что так было начертано судьбой. И тебя также не увижу, благодарю за доверие. Я устала оправдываться, устала от слез». Потом, сильно подавленная, продолжила: «Уйти, не оглядываясь, покинуть этот мир, уйти туда, где зла и горя нет, закрыть глаза — и больше не проснуться». Я не принял ее слова всерьез, шутил, что обещаю все это рассказать Абгару, как только он вернется с войны. Но ошибался в несерьезности ее слов… А наутро следующего дня она бросилась с высокой скалы вниз.

Мисак немного помолчал, потом долго смотрел в сторону Мрава-сар — видимо, в мыслях он был там, в тех давно минувших годах.

— Айрик, а тот влюбленный парень, ваш друг, вернулся с войны? — нерешительно спросила Елена.

— Нет, — глухо отозвался старик, закуривая следующую сигарету. — Погиб у какого-то белорусского городка.

И, наверное, в дополнение к сказанному, грустно добавил:

— Каким бы ты ни был, как бы ни жил, всегда найдется тот злой язык, который, исходя из собственного интереса или же по какой-либо другой причине, а может, из-за своего характера, захочет причинить тебе боль, даже получая иногда от этого удовольствие. Одним словом, не стоит доверять ушам, пока не видел глазами. Потому что бывает так, что ложь выглядит сильнее, чем сама правда… Я не говорю, что человеку верить нельзя, нужно верить, невозможно жить без веры. Но нужно верить и заодно быть осторожным.

Чуть подождав, добавил:

— Снизу увидел, что одна идешь, места себе не мог найти, пришел…

Опираясь на палку, он поднялся с места, сдавленно произнес:

— Много в нашей жизни зла, которое переворачивает душу… Пошли.

И спотыкающейся старческой походкой пошел впереди.

Елена еще раз с грустью оглянулась на Гришика, улыбающегося ей с серого гранита, и, обходя колючие кусты ежевики, молча поплелась вслед за свекром. 

                                  ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

И вновь, удивительно незаметно для других, но мучительно и трудно проходящих для самой Елены, друг за другом проследовали зима и весна с нежно-розовыми цветками, растущих под окнами персиковых деревьев. Затем промелькнуло беспрерывно жаркое лето и наступили первые осенние дни, солнечные и теплые. Елена по-прежнему работала на виноградниках. И нередко бывало, когда девчата уходили на перерыв, она неторопливо ходила вдоль кустов, увешанных тяжелыми гроздьями янтарных, пронизанных солнцем ягод «баян-ширея», «ркацители», «хндогни» или черных, с белесым дымчатым налетом ягод «тавриза» (научилась различать сорта). Прикасаясь пальцами к их странной упругой прохладе, удивлялась и немного обижалась на них, словно они совершают предательство по отношению к Арсену: его нет, а им хоть бы что, зеленеют себе, цветут, дают плоды… Но потом, вернувшись в стан бригады, прислушивалась к разговору подруг — сейчас, когда до сбора винограда оставалось несколько дней, девчата все больше говорили об урожае и все еще вспоминали Арсена добрым словом. Или директор совхоза, приезжая в бригаду, непременно спрашивал у Елены, нет ли вестей от Арсена, потом, озабоченно покачивая головой, признавался:

— Без него я как без рук, не хватает нам его…

— Вон же какой урожай, — говорила Елена, показывая на кусты.

Директор досадливо морщился и махал рукой:

— Это все еще он. А что дальше будет, не знаю…

И тогда Елену наполняла тихая гордость — нет, неправда, кусты не совершают предательства, просто они не знают, что Арсена нет, и не могут этого знать, потому что каждый из них носит в себе частицу его души, тепла его больших и сильных рук, его любви к ним. «И его любви ко мне, — улыбаясь сама себе, подумала она. — Ведь я люблю его, безумно люблю и он безумно любит меня, и на свете есть только одно счастье — любить его и быть им любимой». Тут же, то ли от нахлынувшей сентиментальности, то ли в душевном порыве, она заговорила о любви с Евгине.

— Я не знаю, что такое любовь, — со вздохом произнесла Евгине. — У меня ее не было.

— Любовь, — мечтательно продолжила Елена, — это  внезапно возникший пожар, что сжигает тебя изнутри и потом все время тлеет. Это когда его нет рядом, ты ощущаешь пустоту внутри, а рядом с ним чувствуешь себя живой. Это когда ты нашел того, кто искал тебя,  и ты  постоянно боишься его потерять. Когда ты начинаешь ощущать каждой клеточкой дуновенье ветерка и трепет первой травинки, тепло первого утреннего лучика и прохладу вечерней росы, боль сорванного вихрем листка и звон весеннего ручейка. Начинаешь больше ценить близость любимого человека, его дыхание и прикосновения. Когда кажется, что ты знаешь каждую черточку на его лице и каждый изгиб его тела, но открываешь раз за разом что-то новое, боишься пропустить что-то очень важное, внимаешь каждому его слову и вздоху, радуешься его хорошему настроению и грустишь, когда он хмурится. А жизнь неумолимо бежит, унося в бездну минуты счастья, счастья быть рядом с тем, кого подарила сама судьба, без которого жизнь не имеет никакого смысла. И все это, Евгине, милая, родная, ты начинаешь понимать почему-то только тогда, когда он от тебя далеко и недоступен.

— Женщины влюбляются в то, что слышат, а мужчины в то, что видят, поэтому женщины постоянно красятся, а мужчины постоянно обманывают. Но ты так красиво говоришь, джана,  я не все понимаю. Вернее, мало понимаю, но чувствую, что говоришь красивые, добрые слова. Ты такая умная. Откуда ты это все знаешь?

— Я люблю читать и много раньше читала. Волшебную силу имеют книги, Евгине: ты открываешь их, они — тебя. Я почти всю мировую литературу читала. И иностранных, и русских писателей, и писателей наших советских республик. Думбадзе, Друцэ, Айтматова. Айтматов мне очень нравится, он великолепный писатель. Прочитала все его вещи, одна лучше другой. Правда, книг армянских поэтов и прозаиков пока читала немного. Знаю лишь Сильву Капутикян и Асадова.

— А кто это такой?

— Асадов-то?

— Ну да.

— Эдуард Асадов — армянин, талантливейший поэт. Война началась через неделю после выпускного вечера, и он пошел добровольцем на фронт. Там получил тяжелое ранение: из-за осколка снаряда, попавшего в голову, у него было изуродовано лицо. В книжках на фотографиях он везде запечатлен в черной полумаске.

— Я его не знаю, — виновато потупилась Евгине, пожав плечами. — Но ты так красиво говоришь… Потом девчатам расскажу. — И, немного подумав, она добавила: — Если бы я могла так красиво говорить, то Габриел Арутюнович точно на мне бы женился.

— Да он же намного старше тебя, — посмотрев на нее со смущенной улыбкой, заметила Елена.

— А мне все равно, — с грустью отозвалась Евгине.

В десятых числах сентября начался сбор винограда. Елена по прошлому году знала, что это такое, и ждала этих дней, как самого радостного праздника. Это и было праздником. Такое веселое оживление, столько улыбок, смеха, радостных восклицаний наполняли Тонашен только раз в году — в дни уборки урожая. Все, кто мог стоять на ногах и двигать руками, — старые сельчане, дети семи лет и старше, даже женщины на седьмом-восьмом месяце беременности, все бухгалтеры, инженеры, экономисты, многие работники животноводческих ферм, механизаторы, полеводы, учителя обеих школ со своими учениками (занятия в эти дни отменялись) — все вышли на сбор, надо было успеть закончить, пока стояла хорошая погода!

Директор совхоза Габриел Балаян распорядился заколоть быка. В трех местах с утра горели костры, на этих кострах специально выделенные женщины в огромных казанах готовили хашламу  для сборщиков винограда.

Елена, с садовыми ножницами в руках, двигалась на своем участке от одного куста к другому, аккуратно срезая тяжелые литые гроздья и бережно укладывая в большую плетеную корзину, которую двое молодых ребят забирали, как только она наполнялась доверху, а вместо ее ставили новую, пустую.

Умению выбирать кисти и срезать их ее научила Евгине, не отходившая ни на шаг, все время зорко оглядываясь по сторонам — не появится ли, упаси Бог, кто из Арсенова семейства, будучи готовой выцарапать глаза каждому, кто вздумает уговорить Елену вернуться в мужнин дом.

И все же однажды проглядела — когда объявили перерыв и все отправились обедать, а Евгине позвали, чтоб помогла разносить еду (ели, усевшись кто на чем мог, вокруг расстеленных прямо на земле вместо скатертей газет, на которых горками возвышались хлеб, огурцы, помидоры, миски с дымящимся отварным мясом со специями и овощами). Елена, уже сидевшая за столом в одном ряду со своими подругами по бригаде, весело шумевшими и выбирающими куски повкуснее, вдруг прямо перед собой увидела свекра. Тот, ловко орудуя одной рукой, обгладывал говяжью кость и, должно быть, еще не заметил Елену. Собственно, и она его не заметила бы среди множества людей, если бы Марго не шепнула на ухо: «Вон он, твой, радуйся…» Елена не поняла, о ком речь, потом увидела. Хотела незаметно встать и уйти, но испугалась, что это как раз привлечет внимание свекра. И тут Мисак, неожиданно потянувшись то ли за солью, то ли за огурцом, поднял глаза и увидел Елену. Несколько секунд они молчали, оба растерянные, смотрели друг на друга, не зная, как быть. Елена первая нашлась.

— Здравствуйте… — Хотела по привычке добавить «айрик», но не смогла.

Мисак грустно молча кивнул ей. Он был весь обросший и какой-то неухоженный, настолько, что в сердце Елены тихой болью шевельнулась непрошеная жалость к старику.

— От Арсена ничего нет, Лена? — угасающим голосом спросил он.

— Нет. — Елена отрицательно покачала головой. — Как вы живете, айрик? — На этот раз слово как бы выскочило само. Всеобщее радостное возбуждение, передавшееся Елене с самого утра, еще не совсем улетучилось.

Старик лишь устало махнул рукой. И в этом жесте, и во всем его облике было столько горечи, безысходности, что Елена, сама того не ожидая, решила про себя: если скажут «вернись» — вернусь.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Елена шла по двору тюрьмы, сопровождаемая женщиной-конвоиром, которой нравилась эта слегка напуганная юная прелестница. Мелкий же страх Елены, рожденный в недрах памяти, заставлял озираться по сторонам, отыскивая чуть сгорбленную фигуру и нагловатое лицо ранее встреченного обитателя этого заведения, отпускавшего в ее адрес нелицеприятные реплики. Но короткий переход от ворот до места назначения в этот раз прошел спокойно, и она, облегченно вздохнув, входя в комнату для свиданий, робко спросила: «А занавески здесь можно повесить?» Женщина, широко улыбнувшись, сказала: «Вешай… и ничего не бойся, сюда никто не войдет, только муж, его сейчас приведут». И, еще раз улыбнувшись, вышла.

В углу стояла казенная койка, застеленная светлым покрывалом. От волнения сердце Елены стало учащенно биться, будто собиралось вырваться из груди. Внезапно решившись, она повернулась лицом к стене и закрыла глаза, в пылком трепетном ожидании почувствовать, прожить, ощутить, запомнить и удержать каждое мгновение со своим единственным, любимым, желанным… В этой звонкой тишине позади себя она услышала его шаги, дух мужского естества заполнил пространство с пола до потолка. Он подошел сзади, положил свои руки ей на талию. Елена замерла. Сильные руки любимого, подняв ее как пушинку, уложили на койку. Елена не открывала глаза, ее неожиданно пленила эта игра. «Милый, родной мой, счастье мое, — шептали ее припухшие сочные губы, — люби меня, любимый мой, единственный…» Желание быть в его власти накатывало волнами, обращая легкий румянец в пурпур стыда и вожделения, заливший ее лицо и шею.

И в ту же минуту Елена ощутила неистовый напор сильных рук. Они почти рывком срывали с нее одежду, а жаркие губы, не давая опомниться, впивались дерзкими поцелуями в ее уста, вызывая стенания сладострастия. Приятная тяжесть мужского тела вдавливала ее хрупкий стан в кровать, которая жалобно поскрипывала от своей участи. Елена же, не помня себя от нахлынувших эмоций, обнимала тугой торс мужа, все больше и больше оголяя его. Он, не произнося ни слова, — видимо, ему тоже нравилась эта выдуманная ею игра, — ласкал груди Елены, отчего соски становились тверже, наливаясь силой плотского желания, а она сама трепетала от возбуждения и волнительного ожидания.

Дыхание Елены то прерывалось, то учащалось, ее бросало то в жар, то в холод, она отчаянно хваталась руками за простыню, когда он покрывал ее плечи, грудь, живот поцелуями. Легкое бесстыдство и страсть, слившись воедино, уносили мысли о нахождении в тюрьме в тартарары, уступая место безумию овладения друг другом. Елена, упиваясь каждым мгновением, повторяла пересохшими губами: «Милый мой, родной… люби меня, люби сильно… ведь я твоя, я вечно твоя. Я так соскучилась по тебе, по твоим рукам, губам, ласкам… Делай со мной что хочешь, я в твоей власти, единственный мой».

В висках стучали серебряные молоточки, зашкаливающий пульс рвал вены, горячее дыхание безмерно любимого мужа, его мягкие губы на коже Елены, его шершавый влажный язык заставляли ее сдавленно стонать от наслаждения и вновь и вновь сливаться в единое целое, прорастая побегами безудержной страсти, соединяющими не только пылкую плоть, но и истосковавшиеся в разлуке сердца. Очередной порыв его причинил Елене острую боль. Она резко открыла глаза и увидела оскаленное лицо того заключенного, встречи с которым боялась еще тогда, во дворе, когда шла на свидание с Арсеном. Она, мгновенно его оттолкнув, попыталась отстраниться от мужчины, овладевавшего ею все жестче и безжалостнее, уже не лаская, а утверждая свою власть над ее разгоряченным телом. В глазах у Елены потемнело от осмысления произошедшего, и громкий утробный крик вырвался из ее груди…

Она металась по постели, извиваясь всем телом, пока теплые, почти материнские руки и вкрадчивый голос Евгине не вернули ее к действительности, растворив блаженство и инстинктивный страх, навеянные сном. Елена, тяжело дыша, села на кровати, озираясь вокруг, будто не до конца понимая, где она находится. Евгине же, подавая ей кружку с водой, спросила: «Что, плохой сон видел, да? Джана, ты испугался, да?»

Дрожащими руками поднеся кружку ко рту и сделав несколько глотков, Елена смогла лишь утвердительно кивнуть головой.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Две праздничные, полные веселого возбуждения и радости недели, отпущенные на сбор винограда, пролетели быстро и незаметно. Елена после них сразу оказалась как бы выброшенной из жизни села и теперь чувствовала странную душевную опустошенность. Дни, недели, месяцы, одинаковые в своей безликости и незаполненности, сменяли друг друга, ничего не меняя вокруг. Потому что единственное, что смогло бы изменить унылую монотонность течения времени, ускорить его, наполнить смыслом и содержанием, — это весточка от Арсена. Но ее не было, этой весточки, и неизвестно было, где он сейчас, жив ли, нет…

Так прошла осень и миновала зима — снежная, холодная, трудная и такая непохожая на русскую зиму.

Запахло весной — сперва робко, неуверенно, но с каждым последующим днем она приносила с собой что-то новое, радующее глаз и сердце. Елена выходила на веранду, зябко кутаясь в теплую шаль, — мартовское утро было все еще холодным, с заснеженного Мрава-сар тянуло морозцем и запахом снега. Она часто вглядывалась во двор — появилось ли еще что-то весеннее? И, радуясь, сама того не замечая, улыбалась, увидев как всюду, в разных уголках двора проклевывалась первая травка — еще слабенькая, неокрепшая, бледненькая, но уже одним лишь своим появлением на свет хоть немного менявшая облик земли.

Елена смотрела на старый орешник посреди двора и не могла понять, что же в нем изменилось: то ли на ветках появились первые, совсем крохотные, еще не сформировавшиеся, на первый взгляд, почки, то ли кожица на ветках приобрела первые весенние зеленые прожилки.

И солнце, всю зиму холодное и тусклое, теперь ожило и засияло ослепительно и радостно так, что к полудню земля по всей долине, обласканная его теплыми лучами, оттаивала, разомлевала; от нее медленно поднимался прозрачный пар, к вечеру густеющий настолько, что за ним с трудом проглядывались горы.

И сама Елена явственно ощущала каждой клеточкой: ее тело, долгие месяцы скованное холодом тревоги и отчаяния, теперь медленно наливается трепетной жизнью, напоминающей о себе, сперва робко, неуверенно, как те первые, еще не окрепшие травинки. И с каждым новым днем все сильнее и сильнее бьется в ней безотчетная и тревожная радость, от которой хочется смеяться и плакать, шалить и дурачиться на людях — и в то же время от людей прятаться как можно дальше, забившись в укромный уголочек, чтобы побыть одной… Хотелось обнять и вобрать в себя этот чудесный, солнечный, голубой мир или самой раствориться в нем. И захватывало дух, когда она смотрела на открывавшуюся необъятную даль, на вздыбленные горы с пятнами снега на склонах, изрезанных трещинами, на долину с квадратами черной, только что распаханной земли…

И во всем этом преобладало одно большое, ничем не оправданное чувство, которое вносило смысл в ее существование и придавало прелесть всему тому, что ее окружало и что она видела ежедневно. То было ожидание этого большого и хорошего, которое если не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра, но непременно случится… ну никак невозможно, чтобы не случилось! Она и сама не знала, чего ждала. Просто ждала! Ждала — и все! Ждала, потому что ждалось. С этим чувством она вечером ложилась спать, с этим же чувством начинала новый день.

И дождалась…

Случилось это в начале апреля. В тот день Евгине рано вернулась с фермы. Уже четвертые сутки не прекращающийся дождь превратил в жидкое месиво все улицы, дороги и землю под виноградниками, да так, что к кустам невозможно было подойти, поэтому многих девчат из бригады отправили временно на животноводческие фермы. Бригадир уже второй день освобождал ее от всяких работ.

Почти на подходе к дому Евгине встретила сына сельского почтальона — Мамикона, которого все называли Мамиком. В ненастную погоду, когда у отца разыгрывался ревматизм, Мамикон сам разносил почту.

— Мамик! — окликнула Евгине. — Не от нас ли идешь?

— От вас, — весело отозвался он. — Письмо принес.

— От кого письмо?

— От дяди Арсена!

— Да что ты! — обрадовалась Евгине. — Вот радость-то девочке! Уж так ждала этого письма, бедняжка, так ждала, что и сказать невозможно! Молодец, Мамик. Сколько месяцев не получает писем, истосковалась совсем.

— Ну, я пойду, у меня еще вон сколько почты!

— Иди, Мамик джан, смотри, чтоб дождь тебя не промочил.

— Так ведь дождь уже совсем кончился, — сказал Мамик и побежал дальше по размокшей улице.

Евгине заспешила домой, словно ей самой пришло это долгожданное письмо. Распахнула дверь, уже с порога воскликнула:

— Елена, письмо, да? Ну, поздрав… — и осеклась, не договорив до конца. — Елена, Лена, что так?..

Елена стояла там, где, вероятно, только что читала письмо: письмо лежало на полу. Глаза ее были широко и как-то бессмысленно раскрыты, бескровное лицо не выражало ничего, кроме страха.

— Евгине… Это ты? — произнесла она, глядя мимо Евгине, куда-то поверх ее головы и чуть в сторону.

— Конечно я! Не видишь, что ли? — откликнулась та, бросаясь к ней. — Что с тобой, Лена?

— Кажется, я ослепла… ничего не вижу…

— Что-о? Лена, что ты говоришь! — вскрикнула Евгине, уже догадываясь по ее пустым, ничего не выражающим глазам, что та говорит правду.

Елена вытянула руку, поводила ею по воздуху.

— Ты где? Дай твою руку… Отведи меня к тахте, а то я уже забыла, где стою, боюсь наткнуться на печку. Ты не бойся, это скоро пройдет… Ты только не бойся…

Голос ее звучал отрывисто и пугающе спокойно. Евгине обняла ее за плечи, подвела к тахте, усадила.

— Елена, ты совсем не видишь, да? — Евгине в это не верилось. — Совсем, совсем, да?

— Совсем, Евгине, где окно? На улице светло?

— Слушай, конечно, светло! Еще только три часа дня! — сказала Евгине, размазывая слезы по лицу. — Лена, что же было? Такое с тобой еще было, да?

— Да… Ты не плачь, ты только не плачь, это у меня скоро пройдет… Года четыре назад со мной уже случалось такое. Возле нашего дома машина сбила папу… Я как раз выходила со двора… Думала, папу насмерть… Закричала. А потом в глазах у меня стало темнеть, темнеть… И стало совсем темно. А у папы только плечо вывихнуто было и ушиб ноги от падения… Евгине, ты что, опять плачешь? Не надо, милая, я же сказала, это пройдет. Тогда у меня через два дня прошло…

— Лена, Лена… тогда папа под машин попал, а сейчас кто под машин попал, а? Лена?

Елена смотрела в сторону, поверх ее головы, немигающим, остановившимся взглядом.

— Арсен… — произнесла она тем же отрывистым, пугающе спокойным голосом.

— Что Арсен? Что с Арсеном? Лена…

Но вместо ответа Елена принялась шарить руками по домотканому ковру на тахте.

— Письмо… Где письмо?

— Здесь. — Евгине быстро встала и подняла с пола письмо. — Вот. Это кто писал? Не Арсен?

Елена ответила не сразу.

— Понимаешь, когда я прочитала письмо, мне показалось, кто-то сзади сильно ударил меня по затылку. — Елена поднесла руку к голове. — Вот сюда… Очень больно было… Так больно, что я закричала… Потом… не помню… Кажется, я закрыла глаза. А потом, когда опять открыла, все уже было темно, я ничего не видела… Понимаешь, Евгине, он отказывается от меня… Арсен отказывается от меня. Он говорит, что я… будто я… только, прошу тебя, никому ни слова об этом, ладно? А то ведь стыдно же! — Елена перевела дыхание и коротко пересказала содержание письма, опуская места, касающиеся самой Евгине.

Арсен писал, что знает: Елена ушла из дома с благословения Дмитрия и сейчас живет у Евгине.

«Вот уж не ждал от него такой подлости — мог бы сообразить, что своим уходом ты втаптываешь в грязь не только моих родителей, но и меня. Я вполне допускаю, что тебе у Евгине куда как свободнее живется, не правда ли?.. Но, по мне, уж лучше бы ты вспомнила о простой порядочности и уехала бы в свой Волхов. Все равно ничего хорошего из нашей встречи уже не будет, ты слишком многое себе позволяла…»

Почти не слушая ее, Евгине смотрела на Елену, на ее немигающие, незрячие глаза. Она никогда не видела, чтобы вот так, ни с того ни с сего, человек, только что нормально видевший, вдруг ослеп. Она не верила собственным глазам, но убедилась, что такое возможно.

Но смысл сказанных Еленой слов постепенно дошел до ее сознания.

— Что-о? Арсен отказывается?! Не верь! Лена, не верь! Это они написали ему! — Она опять перешла на русский. — А он, дура такой самаседчий, тебе написал такой ерунда! Я сейчас пойду к ним,   я им  покажу!

— Нет, нет, что ты, Евгине, пожалуйста, не надо никуда ходить! — испуганно отозвалась Елена, хватая ее за руку. — Это ничего не изменит, я сама напишу ему, объясню… А что я ему объясню, сама не знаю… — Елена безнадежно развела руками, произнеся с недоумением: — Но ведь не может он вот так просто взять да и отречься от меня! Это же слишком жестоко. Ведь он знает, как я его люблю. Боже мой, люблю сильнее всего на свете! За что же он так?

Елена вдруг замерла, словно прислушиваясь к чему-то.

— А как он узнал, что я живу у тебя?

— Не знаю, — растерянно проронила Евгине. — А правда, Лена, как узнал? Значит, это они написали ему, эти старухи!

— Но они же не знают его адреса — с тех пор, как я была у него, он не написал ни одного письма…

— Значит, он написал…

Иного объяснения, собственно, и не было. Арсен написал родителям (или Елене), родители скрыли письмо, а Арсену сообщили, что Елена сейчас живет у Евгине, и уж наверняка кое-что от себя добавили, раз Арсен вспомнил в письме о Рубене Григоряне (в своем пересказе Елена не стала упоминать его имя).

Елена вдруг прижала обе руки ко рту, словно заталкивая назад рвавшийся из горла крик.

— За что так, а? Ведь они же знали, как я ждала его письма!

Евгине схватила ее за плечи и прижала к себе.

— А ты плачи, Лена, плачи, — с глазами, полными слез, говорила Евгине, — плачи, роднинки, обизателно   поможет.

— Чему поможет?

— Я разве знаю? — шмыгнула носом Евгине. — Но когда плакаешь, сердца легкий становится.

— Нет, Евгине, у меня уже нет сил на это. И слез нет. Я как будто иссохла вся…

— Что сделать для тебя, Лена джан? — спросила Евгине, снова перейдя на армянский. — Что мне делать, чтоб тебе немного полегчало? Ты только скажи. Лена, я все сделаю! Ты только скажи, я не могу видеть тебя такой!

— Ничего не надо, милая, ты и так намучилась со мной. Я знаю, ты сейчас больше меня страдаешь… Я так жалею, что навязалась тебе…

— Лена, не смей так говорить!

— Нет, правда, лучше бы я тогда уехала с Дмитрием… — Они немного помолчали, прижавшись друг к другу, не зная, о чем говорить и что делать. Потом Елена отчеканила: — Когда мне станет легче, ты передай как-нибудь Габриелу Арутюновичу, что я хочу его увидеть.

— Кого? Зачем он тебе? Если хочешь, я сейчас пойду за ним.

— Нет, сейчас ни к чему, не хочу показываться ему в таком виде.

— Хорошо, Лена. А что ты хочешь ему сказать? Если что-то очень важное, я уже сейчас передам ему.

— Нет, ничего срочного. Просто я хочу его видеть. Он такой сильный и всегда спокойный. И когда он бывает рядом, я чувствую себя увереннее.

— Он очень хороший человек, только дурак, женился не на мне, — вздохнула Евгине.

Утром Елена проснулась рано и, еще боясь открыть глаза, повернулась лицом туда, где, по ее расчетам, должно быть окно. Полежала так немного с трепещущим сердцем и закрытыми глазами. А потом, решившись, сразу и широко раскрыла их. И ничего не увидела: вокруг нее царила та же непроницаемая, без единого просвета, чернота…

На соседней кровати зашевелилась Евгине.

— Лена, ты уже проснулась? — шепотом спросила она на случай, если та еще спит.

Евгине говорила на армянском, Елена уже хорошо понимала.

— Я давно проснулась, — отозвалась Елена. — Уже рассвело?

— Светает. Ты все еще не видишь?

Елена не ответила. Евгине вздохнула и начала одеваться.

— Ты на работу? — спросила Елена.

— Какая работа, пойду позвоню доктору Шахгельдяну.

— Не надо доктора, — резко оборвала Елена.

— Как не надо? Он сам сказал: если что, позвони.

— Это было давно, а сейчас он мне ничем не поможет. Я знаю, что он скажет. Покой, не нервничать, дышать свежим воздухом… Устала я от всего этого. Лучше подойди ко мне. Сядь рядом.

— Что с тобой, Лена?

Евгине, полуодетая, прошлепав босыми ногами по половицам, села на край Елениной кровати. Та на ощупь нашла ее руку и сжала в своих ладонях.

— Я сейчас видела сон.

— Какой сон? — встревожилась Евгине.

— Будто я совсем маленькая, сижу у мамы на руках и почему-то плачу. А она гладит меня по голове и говорит что-то такое утешающее. И голос ее звучит до того ласково, до того нежно… Я проснулась, а у меня глаза мокрые. Наверное, во сне плакала.

— Это бывает, Лена, я тоже часто плачу во сне. Это наша женская беда, чуть что — мы в слезы.

Елена ее не слушала, думала о чем-то своем.

— Евгине…

— Что, моя хорошая?

— Я боюсь… Боюсь, вдруг ослепну… мне страшно.

— Не ослепнешь, не бойся. Я правду говорю, Лена. Я тоже видела сон.

— Какой? Расскажи.

Евгине заколебалась.

— С виду плохой сон, рассказывать не хочется. А так — хороший.

— Не бойся, рассказывай.

Евгине смешливо хмыкнула, должно быть, сон ее действительно только «с виду» был плохой. Но Елена, одолеваемая болезненным любопытством, настояла на своем.

— Хорошо, слушай. Только ты всегда помни, что наяву все бывает наоборот… Господи, даже язык не поворачивается рассказывать! — Евгине помолчала, затем брякнула, как в воду бросилась: — Ну, как будто ты лежала в гробу, а Арсен весело так смеялся. Это к добру, Лена! Это к хорошему, вот увидишь, у тебя сегодня же все пройдет! Вот увидишь!

Елена ничего не сказала, только попросила перенести подушку в другую комнату, она будет лежать на тахте.

Весь день Евгине почти не отходила от ее постели. Лишь под вечер на несколько минут вышла к соседке. Тетка Сиран только что испекла в тонире хлеб и уговорила Евгине зайти, взять горяченького для больной. Сказала: «Вдруг да захочет».

Оставшись одна, Елена сразу почувствовала себя так, как если бы ее положили в могилу. Присутствие Евгине все время отвлекало ее от мрачных мыслей, а теперь, когда она осталась одна, страх, возникший еще на рассвете и несколько подзабытый днем, опять вернулся, с каждым мгновением усиливаясь, нарастая. Она уже хотела встать, держась за стены, выйти и окликнуть Евгине, но в этот момент услышала шум автомашины, въезжающей во двор на малой скорости. Хлопнула дверца, минуту спустя из-за двери донеслись тихие голоса. Потом дверь отворилась, и у порога раздались тяжелые неторопливые шаги со знакомым металлическим позвякиванием.

— Габриел Арутюнович! — радостно воскликнула Елена. — Это вы?

Звук неторопливых шагов приблизился. Елена услышала шорох бумаги о клеенку на столе, потом ровный голос Балаяна:

— Если мне память не изменяет, я когда-то сказал, что тебе надо работать в угрозыске. Там бы тебе цены не было. Говорил?

— Ага, говорили, — пролепетала Елена, чувствуя, как от этого спокойного голоса ей самой становится спокойно, страх проходит. — Я вас по шагам узнаю!

— Вот-вот, я к тому и говорю. Ну здравствуй, молодая, красивая, очаровательная Еленочка.

— Ах, как хорошо, что вы пришли, Габриел Арутюнович. Я уже хотела за вами послать!

— Знаю, мне твоя хозяйка сказала. Ты, наверное, слышала, как мы с нею за дверью судачили.

— Слов не разобрала, — улыбнулась Елена.

Рядом с ее постелью стукнули об пол ножки стула. Зашуршала плотная бумага на столе, Елена почувствовала нежный аромат мандаринов и тихо засмеялась.

— Вы знаете, Габриел Арутюнович, на чем я сейчас поймала себя, когда вы вошли?

— На чем? — спросил Балаян, снимая оранжево-золотистую кожурку с крупного мандарина.

— Даже сказать стыдно! Вы не разлюбите меня?

— Там посмотрим. Говори.

— Я подумала, что вы для меня принесли что-то вкусненькое и неожиданное. Вы меня избаловали, просто совсем испортили!

Балаян тем временем очистил мандарин, разломал на дольки и, раскладывая их на своей широкой ладони аккуратной многоконечной звездочкой, заявил:

— Чтобы твой язычок был занят более существенным делом, я предлагаю кушать мандарины.

— Ах, как хорошо! — прожурчала Елена, блаженно закрывая глаза. — Ни за что не откажусь, мой самый… самый.

Габриел Арутюнович поднес дольки мандарина и недовольно нахмурился: Елена плакала с закрытыми глазами, слезы выкатывались из-под ее сомкнутых век.

Подождав немного, он произнес, разглядывая мандариновую звездочку на своей ладони:

— Я слышал от людей: когда плачешь с закрытыми глазами, то слезы идут внутрь и человек от этого становится косым на оба глаза. Молодым женщинам это, конечно, придает пикантности, но особенно увлекаться этим, по-моему, опасно, пожалей хотя бы мужчин…

Елена перестала плакать, но глаза не открыла, только слезы утерла кончиками пальцев.

— Что мне теперь делать, Габриел Арутюнович? Посоветуйте что-нибудь. Я получила от Арсена письмо.

— Знаю.

Габриел Арутюнович взял со стола фотографию в простенькой деревянной рамочке.

— Любительская? Послушай, Елена, откуда на тебе это платье? По-моему, такие платья носили еще после войны — строгое, с накладными плечиками.

Елена окончательно успокоилась, парировала:

— Это не я, это моя баба Оля. Она меня воспитывала… Что мне делать, Габриел Арутюнович?

— Сходство между вами поразительное. Такой открытый взгляд, светлые волосы. Она сейчас жива?

— Нет, умерла.

— И ты, конечно, плакала.

— Я ее очень любила. Наверное, нехорошо так говорить, но любила больше, чем маму.

— Вот как?!

— Она была удивительной женщиной. Работала сельской учительницей. Когда началась война и школу эвакуировали, осталась в деревне и вела подпольную работу, держала связь с партизанами.

— Вот откуда ты начинаешься, значит.

— Она говорила, что после такой войны люди во многих поколениях будут чище, пламя войны сожгло в них все дурное. Она у меня была такая идеалистка!

— Человек с добрым сердцем, подобен лучику, прокладывающему своим  внутренним светом путь во тьме. Повезло тебе.

            Елена устало махнула рукой:

— Знаю. Если бы я хоть немного походила на нее… А то размазня какая-то.

Габриел Арутюнович улыбнулся:

— Самокритикнулась?! Что же, и то неплохо, значит, очухалась. Вот теперь я могу, пожалуй, ответить на твой вопрос о том, что тебе делать…

— Говорите же!

— Мой отец не был грамотным. Но человеком был мудрым. Он говорил, что счастье и несчастье — это две собаки, которые бегают друг за другом. Если встретишь одну — знай: другая где-то рядом. Так что верь своему сердцу и делай то самое, что ты и делаешь, — жди.

— Но он не хочет меня видеть!

— Хочет. Жизнь имеет смысл только тогда, когда ты живешь ради кого-то кроме себя. Ты создана для того, чтобы сделать его счастливым. Сейчас он больше всего на свете хочет видеть тебя.

— Откуда вы это знаете?

— Я знаю тебя и знаю Арсена. И еще я знаю, что на словах, под горячую руку, можно отказаться от любимого человека. Но до того трудно бывает это сделать в действительности. Уж ты поверь мне, девочка, и знай, что любовь существует не для того, чтобы делать человека счастливым, она создана, чтобы показать, насколько человек силен в страдании и терпении.

Елена сразу распахнула глаза, хотя вокруг был все еще черный, непроницаемый для нее мир, и, светло улыбнувшись, поделилась:

— В последнее время меня постоянно преследует мысль: допустим, у тебя есть родной человек, очень тебе близкий, без которого прожить не можешь ни одного дня. И вот он уходит из твоей жизни. Временно ли, навсегда ли, не имеет значения. Он уходит и, уходя, забирает с собой часть тебя. От этого ты не умираешь, нет, а просто перестаешь существовать, то есть живешь, но как будто глядишь на все со стороны. Ты уже не тот, прежний, уже другой и по-другому начинаешь думать, смотреть на людей и на их поступки. Даже улыбаешься не так, как раньше. Все по другому… все.

Балаян, посмотрев на нее, покачал головой, но ничего не произнес.А Елена спросила:

   —  А  если  бы в жизни были  только злые люди и не было бы добрых, что стало бы с миром?

— В жизни есть вещи, которые на первый взгляд, кажутся одинаковыми. На самом же деле это не так. Есть ценности, которые не купить ни за какие деньги,  хоть предлагай за них плату в десятикратном размере.  Есть люди, которые способны предать в любую минуту, как бы ты не был им предан. Есть моменты, которые никогда  не забудутся, сколько бы не прошло времени. Есть потери, которые учат терпению и мгновения, заставляющие идти вперед. Вот ради таких мгновений и стоит жить.

—  Спасибо … Но вы не ответили на мой вопрос, Габриел Арутюнович.  Что стало бы с миром,   если  бы в жизни были  только злые люди и не было бы добрых?

— Мир бы рухнул, — не задумываясь, ответил Балаян.

— Я счастлива, что в моей жизни есть люди, которые заставляют меня смеяться тогда, когда я не хочу даже улыбаться. Ну а теперь можно есть мандарины, — заключила Елена. — Спасибо вам, Габриел Арутюнович! Мандарины чудесные, просто изумительные! И где вы их достали такие, с бензиновым привкусом?

Евгине принялась хлопотать, накрывая на стол к чаю, но Габриел Арутюнович остановил ее:

— Не надо, я скоро уеду.

— Как уедете? Так скоро? — захныкала Елена.

— Мне в канцелярию надо. Маленькое собрание созвал. — Габриел Арутюнович встал, улыбнулся Елене: — Ну пока, я еще зайду.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Арсен вернулся ветреным холодным вечером конца октября. Он вошел в пустынный двор, остановился, посмотрел на второй этаж дома, хоть и знал, что Елены там нет, однако в самой глубине души надеялся, не признаваясь самому себе, увидеть свет в окне ее комнаты. Света не было. Горели только два нижних окна. Арсен горько усмехнулся и пошел на этот свет с двойственным чувством: ему, конечно, хотелось побыстрее увидеть родных после длительной разлуки, но он также понимал, что сейчас будут не только слезы искренней материнской радости, но и неоднозначные чувства, связанные с гибелью Гришика. Острота боли от пережитого горя со временем чуть-чуть утихла, но не исчезла. А также будут жалобы на Елену, в которых наверняка больше стремления охаять ее, оправдывая себя. Попытка доказать, что Лена никак не годится ему в жены. И ради этого правда будет перемешана с ложью. А Арсену очень не хотелось всего этого слышать, зато все больше увеличивалось желание увидеть Лену, любоваться ее улыбкой, голосом, смехом.

Перед отъездом он не дал телеграммы домой, чтобы родители не устраивали празднества с непременным шашлыком из тут же зарезанного барана, на который соберется полсела. Настроение у него было  далеко  от  «шашлыков», и ему никого не хотелось видеть…

Все трое были дома, смотрели телевизор — показывали какую-то кинокомедию, и старики от души смеялись. Увидев в дверях Арсена, хором вскрикнули, загремели стульями, бросились обнимать. Отец поспешно, с виноватым видом выключил телевизор, мать с теткой Ануш запричитали было, но Арсен неприязненно поморщился и прервал их:

— Не надо. Не надо голосить, я жив, здоров, со мной, как видите, все в порядке, и слезы лить ни к чему. Лучше вон кино смотрите. Зачем выключили?

Обескураженные неожиданным холодом его тона, женщины примолкли, а потом дружно, словно по команде, захлопали дверцами буфета, загремели посудой, но Арсен опять остановил их:

— Не надо, ничего не надо, я недавно поел.

— Как же…

— Я сказал — не надо. Лучше дайте мне стакан горячего чая, а то я весь продрог, от самой асфальтовой дороги шел пешком.

Женщины снова принялись греметь посудой. Арсен прошел в кухню, под умывальником помыл руки, а когда вернулся, чай уже стоял на столе. Он сел, придвинул к себе стакан и, обжигаясь, стал прихлебывать горячий чай, не чувствуя его вкуса, но с каждым глотком ощущая, как по телу разливается хмельное тепло. Отец сидел напротив и молча, сосредоточенно курил сигарету за сигаретой, а мать с теткой украдкой утирали слезы. Арсен делал вид, что ничего этого не замечает, хотя видел все: он с болью подумал о том, что отец совсем постарел, да и мать тоже. А Ануш как была, так и осталась, вроде помолодела даже. Его сердце сжималось от жалости к отцу и к матери.

— Как там Арфик, Мушег? — спросил он наконец. — Приходят сюда?

— Нет, мы к ним ходим, — вздохнула мать.

— Здоровы, не болеют?

— Им ли о здоровье думать после того, что случилось… — запричитала Ануш.

Арсен лишь на миг поднял голову, скосил на нее глаза. Под его взглядом Ануш невольно съежилась и притихла.

— Понятно. Ну а вы тут как жили?

— Ничего, слава Богу… — кашлянув, произнес отец. — Работаем… Неделю назад свинья опоросилась, двенадцать поросят принесла.

— Ну вот и хорошо. А что нового в селе?

— Да новостей вроде никаких нет, летом померла Зарвард, и то сказать — девяносто семь лет прожила, немало…

— Отчего умерла?

— Да кто ее знает. Говорят, что и врачи помогли: поставили неправильный диагноз. Два дня пролежала и умерла.

Опять помолчали. Арсен понимал, что они настороженно ждут, внутренне готовясь к разговору о главном, — это он чувствовал по себе. Но говорить о главном ему не хотелось, он видел по напряженным, окаменевшим лицам матери и тетки, что они готовы сейчас смешать с грязью кого угодно, чтобы убедить его в своей правоте. Однако и молчать нельзя было. Не глядя ни на кого, он спросил, опустив лицо к стакану с недопитым чаем, от которого шло приятное тепло:

— Где Елена? В селе или уехала к себе? — Голос его прозвучал резко, да так, что сам не ожидал.

Женщины переглянулись между собой, безмолвно решая, кому ответить на этот вопрос. Ответила мать:

— Где же ей быть, этой бесстыжей? В селе она, живет у этой потаскухи…

— Все еще у Евгине, значит?

— У кого же еще, — вставила тетка Ануш. — Ничего не скажешь, хорошо друг друга нашли.

— Не уехала, значит… — задумчиво произнес Арсен.

— И не уедет. Как же она после всего этого посмотрит в глаза своим родителям?..

Арсен снова косым взглядом прошелся по ее лицу, сказал хрипло:

— Пора бы и умерить свою злость. Теперь-то вам она ничем не мешает.

Внутри его возникло странное чувство: легкий холодок неожиданно пробежал по всему телу, в этот миг он почти жалел, что вернулся в родные места.

Он встал из-за стола, ногой отодвинув стул, и вышел из комнаты, бросив не оборачиваясь:

— Скоро вернусь.

— Куда ты, сынок, на ночь глядя? — Мать пошла за ним. — Отдохнул бы с дороги!

Ее остановил непривычно сердитый голос мужа:

— Сиди уж! Ему лучше знать, куда идти…

Старик был прав. Арсен знал, куда ему идти.

После яркого электрического света на улице казалось темнее, чем было на самом деле. Арсен остановился на веранде, привыкая к темноте. Во дворе, на фоне черноты в далеких всполохах (где-то в горах бушевала поздняя гроза), медленно обозначились, выплывая из тьмы, очертания огородного плетня, домов, деревьев, дома напротив. Арсен спустился с веранды и, уже не останавливаясь, размашистым шагом направился к калитке.

Двухэтажный, под железной крышей, каменный дом Рубена Григоряна стоял на соседней улице, неподалеку от совхозной канцелярии. Там тоже свет горел только в нижних окнах, но дом, хотя он и был точно такой же, как у Арсена, как многие дома в селе, выглядел вроде веселей. Так, во всяком случае, показалось Арсену — быть может, потому, что верхние окна здесь необязательно должны были светиться, он знал, что верхние комнаты предназначены только для дачников, а в них сейчас никто не гостит. Свет в этих окнах горел лишь в летние месяцы.

Арсен в нерешительности постоял во дворе, почему-то уверенный, что самого Рубена сейчас нет дома. И верно, до него донесся приглушенный расстоянием металлический стук. За домом, в дальнем углу огорода был сарай, где Рубен держал свой мотоцикл. Арсен направился прямо туда. В сущности, это был даже не сарай, а дощатый навес, с потолка которого свисала на шнуре стосвечовая, сильно запыленная лампочка. Под ее довольно ярким светом, опустившись на корточки и смешно высунув от усердия кончик языка, Рубен протирал тряпкой какую-то шестеренку, только что вынутую из тазика с керосином. Рядом на промасленной тряпке были разложены части разобранного двигателя мотоцикла, гаечные ключи, отвертки, кусачки, плоскогубцы и прочие инструменты.

Арсен с минуту молча наблюдал за ним, стоя в темноте и не решаясь шагнуть в широкий квадрат света. Затем легонько кашлянул в кулак. Рубен обернулся, загораживаясь от света замасленной ладонью.

— Кто там? Гоарик, ты?

Арсен вышел из темноты.

— Это я. Рубен… Добрый вечер…

— Арсен? Это ты? Какими судьбами? — Крупное, словно высеченное из камня лицо Рубена мгновенно расплылось в широченной радостной улыбке. Он быстро поднялся во весь рост, растерянно посмотрел на свои запачканные руки, затем схватил тряпку, наспех вытер их и пошел было на Арсена с явным намерением его обнять. Но Арсен лишь протянул руку, и Рубен, несколько обескураженный, неловко пожав ее, машинально осмотрелся, где бы усадить гостя, но под навесом, кроме перевернутой табуретки, ничего не было.

— Освободился, значит… Это хорошо… — Он опять осмотрелся. — Чего мы тут стоим? Пошли в дом. — Он принялся мыть руки в тазике с керосином, но Арсен удержал его.

— Нет, Рубен, в дом не пойду. Я к тебе по делу заглянул, приехал-то час назад.

— Послушай, ну хоть на десять минут ты можешь зайти?

— Нет, поговорим тут.

От этого слова «поговорим», не предвещающего обычно ничего хорошего, Рубен как-то сразу успокоился, его радостную суетливость как ветром сдуло.

— Ну, раз ты не хочешь в дом, я присяду, — сказал Рубен. Опустившись на табуретку, он снизу вверх взглянул на Арсена, с усмешливой выжидательностью. — Что же, Арсен, говори, какое у тебя дело, может, чем и помогу.

Арсен понял, что Рубен уже знает, о чем будет разговор, и внутренне напрягся, как перед прыжком через опасно глубокий ров. Чтобы скрыть свое волнение, Арсен нагнулся, взял с тряпки хорошо промытую шестеренку и стал изучать ее, сам же краем глаза видел, как Рубен, не поворачивая головы, искоса наблюдает за ним.

И тут внезапно возникла мысль, от которой его прошиб холодный пот: «Зачем я здесь? Чего я жду? Что он может мне сказать?» И увидел себя как бы со стороны, представил, как, жадно выдавливая слова и униженную улыбку, выспрашивает у своего товарища, односельчанина: правда ли то, что родители написали про Елену… Представил, как Рубен медленно встает с табуретки во весь свой громадный рост и, глядя на него сверху вниз, с презрительной усмешкой говорит ему, что сказал бы любой на его, Рубена, месте: «Если бы ты приехал из санатория и задал бы мне этот вопрос, я бы вышвырнул тебя отсюда и затоптал бы вон в той луже…»

— Что же ты молчишь, Арсен? Говори же.

Арсен не ответил. Рубен достал из кармана смятую пачку «Авроры», вытянул одну сигарету, потом протянул пачку Арсену. Тот машинально взял. С минуту оба затягивались, словно до этого месяц не курили. Рубен, внимательно наблюдая за тем, как малиновый огонек его сигареты медленно покрывается серым налетом пепла, заговорил ровным, спокойным голосом:

— Ты правильно сделал, Арсен, что не заговорил. Значит, совесть твоя еще при тебе. Не знаю, кто и что тебе написал про Елену, но написал неправду. Понимаешь, Арсен? Женщину, которая не по зубам, едят глазами и сплетнями. Неправду тебе писали. Такие женщины, как она, не так уж часто встречаются нашему брату. Оболгали ее. — Он снова затянулся, потом бросил окурок на земляной пол и придавил ботинком. — Один раз ты уже взял грех на душу, после твоего письма она ослепла.

— Как ослепла? — не понял Арсен, решив, что это какое-то иносказание. — Что значит ослепла?

— Обыкновенно. Перестала видеть. Доктор Шахгельдян сказал, что это от нервного потрясения… Подумал бы, прежде чем написать такое.

— Как она сейчас? — резко спросил Арсен.

— К счастью, через две недели это у нее прошло. Она опять выходит на работу. За это надо Евгине спасибо сказать, ухаживала за ней, как за родным дитятей. — Он опять достал спички. — У тебя сигарета погасла.

Арсен склонился над его могучими ладонями, сложенными ковшом, внутри которого трепетало пламя спички.

— А теперь ступай, Арсен. Иди к ней. Тебе возле меня делать нечего.

— Да, пожалуй… — пробормотал тот, повернулся и вышел из-под навеса.

Открыла ему Евгине и, коротко вскрикнув, попятилась, прижав обе руки к щекам.

— Добрый вечер, Евгине, — произнес Арсен, сам растерявшийся из-за ее реакции, разводя руками и глуповато улыбаясь, боясь спросить о том, ради чего пришел сюда.

Евгине даже не отреагировала на его приветствие, просто не сообразила, что ответить, и, вероятно, даже не слышала его слов. Смотрела на него своими большими округлившимися глазами, словно видела перед собой ожившего покойника.

— А где Елена? Она у тебя?

Евгине наконец обрела дар речи.

— Спит она, только что заснула. — И неожиданно засуетилась: — Господи, чего мы через порог! Входи же!

— Я не сплю! — крикнула Елена из соседней комнаты. Арсен бросился на ее голос, но в этот момент в черном дверном проеме спальни (там был потушен свет), словно привидение, возникла Елена в длинной белой ночнушке.

И не успел Арсен опомниться, как Елена, повиснув на его шее, так и замерла, блаженно закрыв глаза и прижимаясь щекой к его щеке.

А в сторонке Евгине уголком головного платка утирала слезы. И непонятно было, плачет ли она от радости за Елену или от сознания того, что уж теперь-то Елена непременно уйдет от нее и она опять останется одна в этих четырех стенах, одинокая, никому не нужная…

Потом они долго сидели рядом на тахте, боясь прикоснуться друг к другу, и молчали, страдая от того, что после столь долгой разлуки им, оказывается, не о чем поговорить. И не знали они, что ни одного мгновения не молчат, что только тем и заняты, что разговаривают друг с другом, задают бесчисленные вопросы, получают на них ответы; и все это — молча, не произнося слов, потому что инстинктивно боялись произнесенных вслух слов, которые непременно прозвучат совсем не так, как звучат они внутри каждого из них, и, прозвучав вслух, обретут совсем не тот смысл, который несут в себе, когда их произносишь молча, в душе; и ответы эти будут совсем не те, которые слышишь, когда они звучат безмолвно…

В это время Евгине металась из комнаты в кухню и обратно, выставляя на стол все, что можно было выставить к чаю. Поставила и вино, и бутылку тутовой водки, но, поразмыслив, убрала и то и другое. Потом спохватилась: со стороны это, наверное, выглядит смешно — то выставила напитки, то тут же убрала, не дав гостю дотронуться до них. Хотела снова поставить на стол, но, подумав, решила, что так получится еще смешнее. Краем глаза взглянула на Елену и Арсена — смеются или нет, убедившись, что они ничего не заметили, успокоилась и унесла вино и водку.

— Ты уже был дома? — спросила Елена.

Арсен молча кивнул. Подождал, спросит ли еще что-нибудь.

Елена не спросила, но вопрос был на ее лице, и он ответил на него вслух:

— Уедем отсюда, Лена!

«Когда?» — последовал безмолвный вопрос.

— Завтра же уедем.

«А куда?»

— Уедем куда угодно, только бы не оставаться здесь. Мир велик, уж как-нибудь не пропадем…

Елена положила свою теплую ладонь на его руку, лежавшую на столе, и с нежностью погладила ее.

— Делай так, как ты считаешь нужным. А я — с тобой.

Ее ладонь продолжала ласкать руку мужа. Арсен чувствовал шершавое прикосновение ее пальцев, и непонятная боль внезапно сжала его грудь. Он не сразу понял, чем вызвана эта боль. Потом взял руку Елены, осторожно перевернул ладонью вверх. На когда-то розовых и мягких, как у ребенка, подушечках ее пальцев наслоилась жесткая, слегка потемневшая от въевшейся грязи мозолистая кожа.

«Трудно было?» — спросил молча.

Елена посмотрела на Евгине, разливающую чай по стаканам.

«Разве трудность в этом?» — грустно улыбнулась.

Арсен легонько пожал ее руку: «Знаю, Леночка», еще раз пожал чуть посильнее: «Все знаю, милая».

Потом они пили чай с кизиловым вареньем, и неважно заваренный чай казался им бесподобно вкусным, а засахарившееся варенье представлялось пищей богов; они шутили, хотя и понимали, что шутки у них насквозь пропитаны горечью и смех звучит натянуто от первого возбуждения. Каждый из них в глубине души — возможно, сам того не сознавая — думал совсем о другом: Арсен о том, остаться ли ему здесь с Еленой или пойти к себе домой, но захочет ли она пойти с ним? Скорее всего, не захочет. Тогда как же ему быть? Елена думала: отказаться ли ей, если Арсен будет настаивать на том, чтобы пойти домой, а если отказаться, то не обидится ли он, а если обидится, то не станет ли сгоряча искать причину ее отказа в чем-то другом, не в том, что есть в действительности? Да и стоит ли обижать его в первые же минуты встречи после долгой разлуки? Хватит ли у нее духа — обидеть его отказом вернуться в дом, откуда ее выгнали. Она, конечно, будет права, если откажется, и он должен ее понять, но надо ли обрушивать на него сразу так много; не лучше ли самой немного поступиться собственным самолюбием ради спокойствия Арсена?..

Евгине в это время размышляла о том, что, пока Елена жила у нее, ее собственная жизнь была наполнена каким-то смыслом. Она была кому-то нужна, кто-то ждал ее в этом доме, кого-то она сама ждала. И, хотя Елена доставила ей немало хлопот и волнений, а может быть, благодаря этим хлопотам, Елена стала ей очень дорога, как бывает дорог матери ребенок, доставляющий ей больше всего огорчений… Теперь-то, конечно, Елена уйдет от нее и жизнь в одиночестве опять станет постылой, тусклой, лишенной смысла; и она, как прежде, будет приходить в опустевший дом, где никто не будет ждать. Откроет дверь своим ключом, войдет в нетопленую комнату, одна неохотно перекусит тем, что окажется под рукой (для кого готовить горячее?!), ляжет в холодную постель и станет ждать наступления рассвета, чтобы отправиться на работу, к людям, потому что на людях легче заглушить черную тоску одиночества. Все это она познала за свою жизнь, и не раз…

Улучив минуту, когда Евгине вышла из комнаты, чтобы принести еще варенья, Арсен тихо спросил:

— Ну как ты решила, Лена, пойдем домой или хочешь пока остаться здесь?

И Елена сделала то, чего не могла не сделать, — поступилась своим самолюбием ради покоя Арсена. Она прижалась щекой к его руке и прошептала, блаженно закрыв глаза:

— Чтобы рядом — и врозь?.. Нет, родной, пойдем уж вместе.

Арсен взглянул на нее, сердце его учащенно забилось, он встал, легонько дотронувшись до плеча Елены. Прежде чем последовать его примеру, Елена подняла глаза на Евгине и встретилась с ее потухшим взглядом. Евгине тоже встала и, непонятно зачем, стала вытирать о фартук и без того сухие и чистые руки.

Арсен подошел к ней.

— Ну что же, Евгине, сказать тебе: мол, спасибо за все? Это значит ничего не сказать…

— Не надо ничего говорить, — перебила Евгине. — Ничего не надо!

— Ладно, не буду. Но одно все же скажу: это счастье, что на земле живут такие люди, как ты. Побольше бы вас… — Неожиданно он взял ее за голову, притянул к себе и поцеловал в обе щеки. — Прощай, милая, кто знает, когда еще свидимся.

— Ты только Елену береги! А теперь — уходи, мы с ней без тебя попрощаемся. Вон, возьми чемодан, я все туда уложила, пока вы тут разговаривали. — И вдруг закричала: — Уходи же, чудовище!

Арсен взял чемодан и вышел. Остановился под навесом, прислушался к голосам из комнаты — сквозь закрытую дверь прорывались приглушенные причитания. Арсен растроганно чертыхнулся и прошел через двор к калитке, подальше от дома, чтобы не слышать.

Елена вышла через несколько минут. В темноте Арсен не видел ее лица, но по тому, как ее фигурка съежилась и стала маленькой, он понял, что прощание было трудным. Он пошел навстречу, взял под руку, она все еще продолжала всхлипывать. Он не знал, какие тут нужны слова утешения, да и нужны ли, потому и молчал. Выходя из калитки, не сговариваясь, они повернулись и посмотрели на освещенное окно. Евгине стояла посреди комнаты, прислонившись большим животом к столешнице, и, о чем-то задумавшись, держала на весу две пустые чайные чашки, должно быть, собравшись их помыть, но забыв, зачем взяла.

Елена резко повернулась и пошла вперед так быстро, что Арсен невольно выпустил ее руку. И так, врозь, они шли по темным безлюдным улицам. Уже на подходе к дому мужа Елена несколько замедлила шаг. Арсен тоже приостановился и спросил:

— В чем дело, Лена?

— Ты только… ты только не требуй, чтобы я зашла к ним, ладно? Потому что… получается, из-за меня… стыдно мне, я не смогу… — пробормотала Елена, покручивая пуговку его пиджака. — Это потом… Ни я, ни они этого не сможем сделать. Опять выйдет фальшивая игра, а я уже устала от нее.

И больно, и обидно было Арсену слушать это — родители все же, не чужие. Но он не проронил ни звука, понимая, что Елена права. Они молча вошли во двор, посмотрели на окна дома — там горел свет, ждали Арсена.

В дальнем углу двора в темноте стоял отец, курил. Арсен заметил его. Они с Еленой так же молча поднялись наверх, молча же вошли в свою комнату, зажгли свет. В комнате ничего не изменилось: все стояло на своих местах, видимо, сюда входили лишь затем, чтобы прибрать. Меж тем комната показалась им холодной и неуютной, словно они по ошибке попали в нежилое помещение. Елена как была в плаще, так и осталась стоять в нем, растерянная и подавленная. Арсен, искоса посмотрев на нее, кусал губы. На миг его обожгла страшная, Бог весть откуда взявшаяся мысль: «А вправду ли я люблю эту женщину? Или сам себя обманываю?»

— А, черт… — произнес он, неожиданно для себя, вслух.

— Что? — спросила Елена. Он не ответил. Она нервно хрустнула пальцами и, глядя на Арсена расширенными от ужаса глазами, проговорила слова, которые ее же и испугали: — У меня такое ощущение, что во мне что-то сломалось и я больше не люблю тебя… Мы стали чужими! Такое может быть?

Арсен так смотрел на нее, будто это была не Елена, а откуда-то взявшаяся ее тень, самой же Елены не было.

— Мистика какая-то… — прошептал он.

— Что?

— Я только что подумал то же самое о тебе…

— Ты?.. Нет… Нет!

— Конечно нет! — Арсен шагнул к ней, сдвинув с места кровать, приняв в объятия со стоном бросившуюся к нему Елену. — Чертово наваждение! Это, наверное, от этой дурацкой комнаты, от этого дурацкого холода… Не верь… не верь мне, Леночка, не верь ни мне, ни себе, милая, любимая, бесстрашная моя девчонка!

— Да… да… да… — только и в силах была пролепетать Елена, захлестнутая волной долго и упорно подавляемой нежности, которая, наконец-то, вырвалась на простор от волшебства прикосновения дорогого ей человека. — Да, милый… да… не верю ни тебе, ни себе…

— Все ложь — слова, комната, холод, неуют… Все ложь…

— Да, да, все ложь… — исступленно шептала Елена, чувствуя, как в комнате становится теплее и как тепло это сладостными волнами накатывается на нее: одна за другой, одна за другой, заливая с головы до ног хмельным, дурманящим счастьем.

Утром, когда Елена проснулась и, не открыв глаза, потянулась к Арсену, его рядом не оказалось. Она мгновенно и окончательно сбросила с себя остатки сна, испуганно осмотрелась. Арсена в комнате не было. Может, в гостиной? Прислушалась: не раздадутся ли шаги. Было тихо. Она окликнула. Арсен не ответил. В груди у нее заныло от предчувствия того, что Арсен, наверное, спустился вниз, чтобы поговорить с родными. Переход от счастливого полусна, в котором она пребывала до этой минуты, к живой, трезвой реальности оказался настолько резким, что несколько минут она лежала, плотно зажмурившись, заставляя себя вернуться в тот радостный полусон. Вернуться не удалось, мешали безрадостные догадки, связанные с тем, что происходит сейчас там, внизу, на родительской половине дома. Эти догадки лишали ее покоя своей устрашающей несправедливостью. Вероятно, ей было бы намного легче, если б она сейчас тоже была там. Но ей не хотелось туда. И не только потому, что мешала неприязнь к этим людям, с этим она бы справилась. Просто она боялась, что ее присутствие каким-то образом может усложнить или обострить разговор, который наверняка происходит на эмоциях. В конце концов, понять родителей Арсена тоже можно: он уходит из отчего дома, и в этом, конечно, виновата она, Елена, чужая женщина, вошедшая в этот дом и внесшая разлад в мирную, работящую, дружную семью. Так, по крайней мере, считают они… Об этом и говорят всюду.

Ей стало невмоготу без движения лежать и путаться в догадках. Она сбросила с себя одеяло, встала, оделась, привела себя в порядок. Взглянула в окно — утро было сырое, по улицам стелился туман, но дождя, кажется, не было. И на том спасибо! Было бы уж слишком обидно уходить в дождь… Но чем-то надо себя занять! Невыносимо вот так сидеть у окна и чего-то ждать. Она убрала кровать, подмела пол, расправила занавески на окнах, задвинула стулья в свободные углы. Что еще? Думай, думай! Придумай себе занятие! Ага, книги на этажерке вон в каком беспорядке — это, конечно, дело рук Дмитрия! Он тогда переворошил все книги на полках, ужасно любит копаться в книгах, но никогда не приведет их в порядок!

Елена сняла книги, перетерла обложки, корешки, вытерла пыль с полок и снова расставила все по местам. На это у нее ушло не более получаса. А Арсен все не приходил.

Елена постояла посреди комнаты, держа в руке пыльную тряпочку, послушала, не раздадутся ли знакомые шаги на деревянных ступеньках, потом все же не выдержала — выйдя на веранду, выглянула во двор. Но и там никого не было. Она вернулась в дом, взяла первую попавшуюся книгу, села у подоконника, решив заняться совершенно бессмысленным по своей невыполнимости делом — заставить себя читать. И конечно, ничего из этой затеи у нее не вышло. Через несколько минут она поймала себя на том, что без конца натыкается на знакомые слова, которые никак не складываются в нормальную фразу. Тогда она закрыла книгу.

Директор совхоза Габриел Балаян был в кабинете один. Он сидел за большим столом и, ероша пятерней седые волосы, что-то писал. Увидев в дверях вошедшего без стука Арсена, он удивленно вскинул брови.

— Ты?..

— Доброе утро, Габриел Арутюнович!

— Послушай, ты когда приехал? — Директор вышел из-за стола, с размаха пожал протянутую Арсеном руку. — Ну, я рад, дорогой мой, уж так рад, что не могу сказать! Садись, рассказывай.

— О чем?

Директор слегка смешался.

— Ну, это, знаешь ли… Всякое случается. Люди же мы…

— Да нечего мне рассказывать. Лучше вы расскажите, как дела в хозяйстве.

— Дела обыкновенные. В прошлом году получили неплохой урожай.

— А как мой молодняк у Большого оврага?

— Если верить Рубену, через два года мы получим там самый большой урожай в районе, Мамунца переплюнем. Так что спасибо тебе за эти гектары и — с Богом, принимайся за дело!

Арсен молча покручивал на столе крышку чернильницы. Директор насторожился.

— Чего молчишь? Думаешь, обидим Рубена? Так ведь он сам ждет не дождется, когда ты вернешься! Не веришь? Хочешь, позову сюда, он сам скажет?

Арсен насадил крышку на пустую чернильницу.

— Да нет, Рубен тут ни при чем. Просто я не могу здесь оставаться.

Директор резко вскинул голову, словно его ударили в подбородок.

— Постой, Арсен, ты что это говоришь? Как это — не можешь?

— Да вот так, не смогу — и все, — пожал плечами Арсен. — Жить в своем селе и не сметь глядеть в глаза своим односельчанам, чувствовать себя каким-то изгоем, ловить на себе то жалостливые, то злые взгляды…

— Послушай, — перебил его директор, — но ты же не преступник. Ну, случилась беда, трагическая случайность. Ты же не нарочно…

— Может, я и не преступник, только от этого мне не легче.

— Кажется, плохо стал ты думать о тонашенцах. Вроде не первый день их знаешь. Только что вернулся, еще никого не видел, ни с кем не разговаривал.

— В том-то и дело, что и видел, и разговаривал.

— С кем? Когда?

Арсен подавил вздох. Сказал медленно, с трудом:

— Вчера вечером. Я сперва зашел к сестре. Думал, вместе на кладбище сходим, посидим у могилки Гришика. У них-то боль за это время хоть немного, да притупилась. А у меня все это свежо, саднит внутри, ведь сам же, своими руками… Я до сих пор вижу во сне его распахнутые неподвижные глаза. Они будто с укором смотрят на меня… По ночам просыпаюсь весь в поту, а потом боюсь заснуть. И эти глаза, и струйка крови из уха, и грязный плащ… Это у меня никогда не кончится. Это — на всю жизнь…

— И что же сестра, Мушег? — спросил директор.

— Его не было дома. А Арфик, как увидела меня в дверях, только и сказала: «Мы чужие, Арсен, уже чужие, и тебе в этом доме делать нечего». И я молча ушел, как побитая собака, покорно признавая свою вечную вину перед ней и ее святое право — гнать меня взашей… Страшное это чувство — признавать чужое право затаптывать тебя в грязь. Чем-то рабским от этого отдает. Врагу не пожелаю.

— М-да… — задумчиво произнес директор. — Что же дальше-то было?

— Первое, что мне захотелось сделать, — это сесть в автобус и уехать куда повезет. Но подумал о Елене: столько ждет, хотя могла бы уехать, и никто не осудил бы ее за это.

— Каюсь, Арсен, — произнес директор, смущенно подергав мочку уха, — после суда я сам уговаривал ее уехать. Думал, так ей будет лучше. А она, видишь, иначе рассудила… Она — человек, вот что я тебе скажу. И как у тебя тогда рука поднялась написать ей такое!..

— Я и сам не знаю. Какое-то затмение нашло. Моя тетка такое про нее написала, что… Ну вот, из-за Елены я вчера не уехал. От магистрали отправился в село. Попадались попутные машины, но всякий раз я, как мелкий воришка, прятался за придорожные кусты. Боялся, водитель окажется знакомым…

— Это ты зря, — с укором покачал головой директор.

— Зря или не зря, а так было. Все то же рабское чувство гнало меня от людей. — Арсен взял со стола полоску бумаги и стал накручивать ее на палец. — Прихожу, значит, домой, наши телевизор смотрят. Какую-то комедию. Смеются так весело. Увидели меня, повскакивали с мест, торопливо выключили телевизор — как же, траур, а тут телевизор. Никак нельзя!.. И сразу на лицах вселенская скорбь — это по Гришику. Оскорбленная святость — это уже к Елене относилось. Тошно мне стало. Так тошно… Гляжу на эту тетку свою, а в голове только одно: ведь это из-за нее чуть не все село настроилось против Елены.

— Ну, тонашенцев не так-то просто… Я знаю людей, они относятся к ней с любовью и пониманием.

— Однако ж винили ее чуть не во всех бедах, какие бывали в селе.

— Это тебе Елена рассказала? — спросил директор.

— Да нет, она-то как раз все от меня скрывает, даже сейчас ничего не говорит. Со слов моих же родных узнал полчаса назад. Послушать их — так и снег зимой она насылает.

— Да-а… было такое, ничего не скажешь. Нет-нет, да ушки свои покажут и патриархальщина наша, и всякие там суеверия, и… Ну, в общем, это ведь, сам понимаешь, не со зла.

— Зло никогда не бывает одной масти, уж вы-то должны это знать.

— Знаю, Арсен, все знаю… А твой уход из села — чья идея? Твоя или Елены?

— Ну вот и вы туда же, — горько произнес Арсен.

— Что я? — не понял директор.

— За минуту вы успели дважды ее заподозрить в чем-то. Да не ее, а моя идея, моя!

Директор смешался.

— Гм… действительно, как-то… Ладно, прости… — Он поднял глаза на Арсена. — Но я все-таки не понял, зачем ты уходишь? Что тебя гонит из села?

— Все то же… ну, назовем это так: комплекс, — усмехнулся Арсен.

— Ничего не понимаю. Какой комплекс?

Арсен вздохнул.

— От себя не убежишь, так хоть подальше от всего… Поймите, я должен избавиться от этого сволочного чувства постоянной своей вины, оно мне жить не дает. А здесь это невозможно, все перед глазами.

Директор с сомнением покачал головой.

— Интеллигентские штучки… А может быть, ты и прав. Не знаю, не мне судить.

— Я тоже не знаю, но не вижу иного выхода.

— Значит, ты твердо решил. Та-ак… Ну а как же твои задумки и все прочие благие намерения? У тебя их, помнится, был целый ворох.

Арсен не ответил. Думал о том, что он, кажется, в чем-то зашел в тупик.

— Ну что же, Арсен, как говорится, дело хозяйское. Удерживать тебя не смею, хотя скажу честно: нам тебя очень будет не хватать.

— Ну, это вы чересчур. Все знают: незаменимых людей нет.

— Не понимаю… — Директор запустил в волосы свою пятерню, поворошил их. — Ты тут столько сделал! Тебе самому не жалко бросать все это?

— Не надо об этом, Габриел Арутюнович.

— Послушай, а твоя диссертация? Ты о ней подумал?

— Она никому не нужна, кроме меня. Это несчастный пример всех диссертаций, — усмехнулся Арсен. — Ампелография как-нибудь обойдется без моей диссертации.

— Это как сказать. Ну да ладно, чем я сейчас могу быть тебе полезен?

— Если можно, дайте мне машину до Степанакерта.

— Твой служебный «газик».

— Нет, его не хочу…

— Понятно. Тогда возьми мою. Алеша ее пригонит назад.

На том и расстались.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

— Я вижу, ты все успела сделать. Даже пореветь немного, — сказал Арсен, входя в комнату.

Елена вскрикнула и бросилась ему на грудь.

— Где ты был? О чем только я не передумала! Ну где ты был?

— Везде, Лена, везде побывал. По дороге расскажу. Чемоданы готовы? — Он посмотрел в угол комнаты. — Отлично. А теперь возьми свой, он полегче, и ступай на улицу, там нас директорский «уазик» дожидается. — Заметив, что Елена колеблется, Арсен успокоил ее: — Не бойся, во дворе никого нет и разговоров не будет. Я с родителями поговорил. Все будет нормально. Впрочем, пошли вместе. — Он взял оба чемодана. — Ты ничего не забыла?

Во дворе действительно никого не оказалось. Елена села в директорский «уазик», шофер Алеша уложил чемоданы в багажник. Поскрипывая рессорами, «уазик», покинув двор, доехал до поворота. Елена, обернувшись назад, посмотрела в сторону удаляющегося дома, и ее сердце пронзила боль. Там, на углу, чуть заметные, стояли родители Арсена, глядя то ли со скорбью, то ли с грустью вслед машине. Водитель же переключил скорость, и автомобиль быстро покатился по безлюдным улицам.

Елена ломала голову, силясь представить себе, что же такое произошло между Арсеном и его родными, что они молча, без скандала, которого, естественно, следовало ожидать, согласились или уж, во всяком случае, смирились с уходом сына из отчего дома, но так и не нашла вразумительного объяснения, а спросить Арсена не решалась. Да и не смогла бы, если б и решилась. Арсен сидел рядом с Алешей и неохотно, односложно отвечал на вопросы любопытного молодого водителя. Елена, сидевшая сзади у дверцы, не спускала глаз с лица Арсена и с горечью видела, как по мере приближения к мосту его лицо все больше и больше мрачнело. Наконец, после очередного Алешиного вопроса, он не выдержал и сказал:

— Алеша, давай немного помолчим…

Парень обиженно умолк и принялся смотреть на дорогу с преувеличенной сосредоточенностью.

При выезде из села Арсен попросил свернуть на окраину, где было кладбище. Через несколько минут машина остановилась возле простенькой кладбищенской ограды. Арсен вышел, потом вопросительно взглянул на Елену.

— Мне можно? — неуверенно спросила она.

Они шли мимо могильных холмиков и памятников, и по тому, как Арсен уверенно, не оглядываясь, шел прямо к могилке Гришика, Елена поняла, что он вчера уже здесь был.

Они молча постояли возле могилки из простого серого камня, с короткой позолоченной надписью с двумя датами и овальной фотографией лопоухого, улыбающегося мальчика с вихрастой головой.

Елена наклонилась и коснулась губами фотографии, потом убрала два сигаретных окурка, кем-то сюда брошенных. Арсен, дотянувшись до ее плеча, сказал осипшим голосом:

— Пойдем, Лена!

Елена встала, вынула из кармана платок, вытерла мокрое от слез лицо. Арсен взял ее под руку и повел к машине.

Когда выехали за пределы района, Елене стало страшно. Куда они едут? К кому? Где собираются жить? На какие средства? Чем будут заниматься? До этой минуты все эти вопросы как-то не занимали ее слишком глубоко. Вероятно, потому, что до этого она жила ожиданием возвращения Арсена. У нее была работа, крыша над головой, Евгине. Но вот всего этого разом не стало, и вопросы наваливались на нее один за другим, требуя четкого ответа. И еще одно она поняла, пожалуй, самое тяжкое: Арсен как агроном теперь долго будет не у дел! Как это перенесет? Вчера он сказал — куда глаза глядят… Легко сказать, а жить-то надо, а выращивать виноград надо?

Елена дотронулась до плеча мужа:

— Куда мы сейчас едем?

Арсен, удивленный этим простым и в то же время неожиданным вопросом, отсутствующе взглянул на нее, как бы силясь сообразить, о чем это она? Елена поняла, что некстати полезла со своим вопросом — он в этот момент думал о чем-то своем.

Областной центр, сравнительно небольшой, но очень уютный городок, встретил их холодным проливным дождем.

— И что вам за охота — ехать куда-то, будто в своем доме негде жить… — въедливо нудил Алеша, то и дело протирая рукой запотевшее изнутри переднее стекло.

— Послушай, ты перестанешь наконец причитать? Или уж придумай другие слова, что ли? — сердито одергивал его Арсен, поднимая глаза на притихшую Елену, и без того испуганную неизвестностью, в которую они ехали, а мрачная погода усиливала ее страхи.

Минут через десять остановились у железных крашеных ворот. Арсен вышел из машины.

— Посиди тут, я сейчас, — сказал он Елене и, подняв воротник плаща, вбежал в открытую калитку.

Двор был просторный, с несколькими старыми тутовниками. В глубине двора стоял одноэтажный домик под красной черепичной крышей. На крыльцо вели деревянные расшатанные ступеньки. Поднявшись по этим ступенькам, Арсен неуверенно постучался. Открыла ему молодая женщина в цветастой косынке, сбившейся на затылок, и в переднике, обсыпанном мукой.

— Здравствуй, Мария, — произнес Арсен, несмело улыбаясь.

У женщины от удивления брови разъехались к вискам.

— Ой, Арсен! Вернулся! Господи, когда же это? — Она принялась торопливо вытирать руки о фартук. — Здравствуй, родной! Ты когда вернулся?

— Потом, Мария, потом обо всем расскажу подробно, — проговорил Арсен, крепко пожимая ее руку. На душе стало легче от теплоты первой минуты встречи. — А Шагена нет дома?

— Шаген на работе, скоро должен прийти. Входи же!

— Нет, Марго… Я, понимаешь, не один…

— Как не один? А кто с тобой?

— Жена. Она на улице ждет, в машине…

— Елена? Сумасшедший, как ты ее оставил там, под дождем?

— Да я же говорю, она в машине.

Но Мария уже не слушала его. Проворно спустившись с крыльца, побежала к воротам, шлепая по грязи стоптанными мужскими туфлями.

Спустя несколько минут она вернулась под руку с Еленой. За ними, слегка ссутулившись, то ли под тяжестью чемоданов, то ли из-за дождя, семенил Алеша с мировой скорбью на лице.

Поставив чемоданы в небольшой прихожей, он стал прощаться. Хотел, пока еще засветло, вернуться в село. Но не трудно было догадаться, что уедет он все же утром — куда сейчас, в такую погоду! Решил, видимо, заночевать у каких-то своих знакомых. Уже в дверях он все же успел еще раз сказать:

— Зря вы все это затеяли, в деревне бы остались…

В доме было три комнаты. В одной из них и принялась устраиваться Елена с помощью Марии. Глядя на них, Арсен невольно улыбался: женщины общались так, словно знакомы были с детства, хотя на самом деле виделись только раз, на свадьбе, и не перекинулись ни единым словом.

Вскоре с работы вернулся Шаген. Коренастый, небольшого роста немногословный крепыш. Сняв в передней насквозь промокший плащ, он вошел в комнату, спокойно, без всяких признаков эмоций, взглянул на Арсена, потом на Елену.

— У нас гости? — произнес он равнодушным тоном, от которого Елену едва не бросило в дрожь. Потом подошел к Арсену и крепко пожал ему руку. — Здорово! Когда вышел?

— Откуда вышел? — не сразу понял Арсен, решив, что тот хочет знать, когда выехали из села.

— Из тюрьмы, говорю, когда вышел?

Елену покоробило слово «тюрьма». Она быстро перевела взгляд на Арсена, ожидая от него такой же реакции, и удивилась, когда муж неожиданно рассмеялся.

— Три дня назад.

— Поздравляю. А это кто, твоя жена?

— Угадал.

— Она изменилась с тех пор. Здравствуйте!

Елена нерешительно кивнула, явно ошарашенная столь странным приемом, и уже начала тревожиться: не ошибся ли Арсен, остановившись именно в этом доме?

Но тут вмешалась Мария.

— Послушай, — набросилась она на мужа, — ты бы хоть улыбнулся людям, а то вон Елена чувствует себя неловко!

Шаген с таким искренним недоумением посмотрел на Елену, что у нее отлегло от души.

— Почему неловко? Разве этот дом для тебя чужой? — Он повернулся к жене. — А ты бы лучше на стол накрыла, люди с дороги, а мы их улыбками кормить, да?

Когда сели за стол, Арсен рассказал о причине их приезда. Шагена он знал давно, когда-то вместе служили в армии. После армии встречались реже, разве когда Арсену по служебным делам приходилось приезжать в областной центр, а у Шагена и вовсе не было дел в селе. Так что внешне их дружба никак не проявлялась. Но Шаген был из тех ребят, на которых в трудную минуту можно смело положиться. Именно поэтому Арсен решил остановиться у него.

Молча выслушав рассказ Арсена, Шаген прямо сказал:

— Без прописки на работу не возьмут.

— Прописка будет, — заверил Арсен. — Я пока не знаю, у кого прописаться, но…

В этот момент Шаген протянул руку, чтобы взять с тарелки маринованный перец, и, услышав слова Арсена, поднял взгляд.

— Как не знаешь? У меня! Площади у нас хватит на всех. — Облюбованный перец он все-таки взял, потом сказал спокойным, деловым тоном: — Главное чтобы нашлась для тебя подходящая работа. А с пропиской я и сам постараюсь помочь. И жить будете у нас. Вон там комната пустует.

— А ну как нагрянут гости? — с улыбкой спросил Арсен.

— Обойдутся. На худой конец отправим к родителям Марии, вон, через два квартала от нас. Там, ты сам видел, тоже есть две комнаты наверху. — И Шаген с аппетитным хрустом откусил половину огромного крепкого засоленного перца.

В областном центре Арсен с Еленой пробыли немногим больше недели. Арсен обошел почти все крупные предприятия города: обувную фабрику, «Каршелккомбинат», электроламповый завод, авторемонтные мастерские. У проходной каждого из этих предприятий висели аршинные объявления с перечнем чуть ли не всех известных профессий, которые здесь требовались. Арсену, однако, места не нашлось.

«Паспорт, трудовую книжку», — требовали у него в отделах кадров. И буквально преображались в ту или другую сторону, в зависимости от личных склонностей, менталитета и прочих вещей, — становились либо неприступно строгими и коротко отрубали: «Для вас ничего», либо, наоборот, медово-приветливыми: «Мы, понимаете, конечно, со всей душой, но, к сожалению, такое, понимаете, дело… если бы вы пришли вчера (неделю, месяц назад)…»

— И не спрашивали, что за статья? — позже поинтересовалась Мария.

— Им хватало и самой отметки в паспорте, — с горечью отвечал Арсен. — Да ну, примут, а ты вдруг возьмешь и ограбишь фабрику или взорвешь мастерскую. Нет… нам тут, кажется, делать нечего.

— А куда же вы теперь? — спросила хозяйка дома.

Арсен с усмешкой ответил:

— Родной Карабах отказывается нас принять. — Он обхватил за плечи Елену, совсем уже приунывшую. — А давай-ка, Леночка, махнем с тобой в Баку, а?

— Что-о? — У Елены даже глаза округлились, до этой минуты вообще речи не было о Баку. — Что же мы там будем делать?

— Понятия не имею. В большом городе уж наверное что-нибудь для нас найдется. Там, на всякий случай, дальние родственники имеются. В конце концов, поживем в свое удовольствие, попробуем цивилизации, подышим морским воздухом. Чем мы хуже других? Нам ведь тоже не противопоказаны городские приятности. Тем более у меня денег много. Не вечно же нам грязь месить да недельной выпечки хлеб есть. Будем есть городской хлеб!

Наигранно-беспечный тон Арсена, конечно, не возымел особого действия на Елену. Она думала о том, что для нее начинается новая безвестность, а для Арсена… вряд ли «городской хлеб» пойдет ему впрок.

— Как ты решишь… — проговорила она подавленно, в душе, однако, надеясь, что Арсен изменит еще свое решение, хотя и не знала, насколько это будет лучше, — одна безвестность сменится другой.

С тяжелым сердцем попрощались они с хозяевами этого гостеприимного дома и уехали, накануне позвонив Эдуарду в Баку.

Как и надеялась Елена, Эдуард встретил их и прямо с вокзала отвез к себе домой. Римма расцеловала Елену, затем протянула руку Арсену.

— Вот ты какой! В прошлый свой приезд Лена много рассказывала о тебе.

— А мне про вас говорила, — ответил Арсен несколько растерянно. С первых же слов эта женщина повела себя так, словно была его дальней знакомой.

— Ну а теперь, Леночка, покажи мужу, где привести себя в порядок с дороги, и — за стол, мы еще не завтракали, ждали вас. — Она направилась в кухню, бросив на ходу: — Елена, потом зайди ко мне, поможешь.

В кухне между ними, естественно, разговор зашел о том, что произошло с тех пор, как они виделись в последний раз, полтора года назад. Римма призналась, что Габриел, побывав у них, кое-что рассказывал.

За завтраком заговорили о работе для Арсена, о том, что поступить на завод или на фабрику, не имея соответствующей квалификации, — дело довольно сложное, если вообще не безнадежное, а тем более без постоянной прописки. Начинать же учиться «городским» профессиям — бессмысленно, хотя бы потому, что на время ученичества, а оно может продлиться не один и не два месяца, зарплату он будет получать такую, что на нее не прожить, даже если Елене тоже удастся устроиться на работу.

— А что, если вам съездить к Вагифу Зейналову? — включился в разговор Эдуард.

— И что? — взглянула на него Римма.

— Не знаю… — почему-то смутился тот.

— А кто этот Вагиф? — спросил Арсен. — Начальник какой?

— Да никакой он не начальник. Это мой приятель. В шестьдесят восьмом вместе в Чехословакию вошли. Ну, когда там было восстание… Шофером работает на каменном карьере. Там, я слышал, неплохие заработки.

— А где этот карьер находится, за городом?

— Да, в Карадаге.

— Это километрах в тридцати отсюда.

— Ну, ты особенно-то не рассчитывай. Заработки там действительно неплохие, но зато и работа каторжная. На камнерезной машине работать ты сможешь?

— Я этой машины даже в кино не видел, — признался Арсен.

— Значит, рабочим… Камни на себе таскать.

— Когда-нибудь надо же и это попробовать, — усмехнулся Арсен. — Подкова никогда не принесет счастья и удачи, пока не будешь пахать как лошадь… Тем более что ничего другого не умею. Вы лучше скажите, в этом поселке можно найти комнатку?

— Можно у Вагифа, у него двухкомнатный домик недалеко от берега, а живут вдвоем с женой. Одну комнату он обычно сдает дачникам. Но не будем спешить, оставим это в резерве. Поживете пока у нас, дети учатся в Москве, места, слава Богу, хватает, а тем временем будем искать что-нибудь подходящее.

— Нет, — сказал Арсен, — жить у вас мы, конечно, не станем. Еще неизвестно, сколько дней продлятся наши поиски. Мы лучше в гостинице, чтобы вас не стеснять.

— Вы не стесняете.

Римма неожиданно рассмеялась.

— Если Габриел узнает, что вы остановились в гостинице, — назидательно проговорила Римма, — он насмерть поссорится с нами. — И добавила: — И с вами тоже. Побойтесь Бога!

Арсен все же настоял на своем. Эдуард в тот же день помог им устроиться в двухместном номере в старинной гостинице на улице Малыгина, неподалеку от своего дома. Деньги у Арсена были, он в райцентре их снял с книжки, хотел поровну разделить с родителями, но те отказались брать. Так что на первых порах жить им с женой было на что. И они жили в свое удовольствие — обедали в кафе, гуляли по городу, ходили в театр, в кино, по магазинам, выбирая одежду, более подходящую к условиям большого города, косметику, от которой Елена успела порядком отвыкнуть, ездили на Приморский бульвар, катались на фуникулере и на катере или спускались к самой воде и подолгу сидели, глядя на чистую синеву необычного морского простора, пока внезапно начавшийся ветер, дождь или сырой холод не прогонял их оттуда.

Этот бездумный, свободный от мелких и крупных житейских проблем образ жизни явно шел Елене на пользу: она заметно поправилась, посвежела, к ней вернулась былая живость в глазах, во всем облике. Пребывание в большом городе, на виду у множества людей, так или иначе обязывало ее внимательно относиться к своей внешности: одежде, прическе, походке, манерам, к умению пользоваться косметикой и прочим мелочам, в общем, не всегда обязательным в сельских условиях. Женщина, что называется, от каблуков до кончиков волос, Елена, оказавшись под перекрестными взглядами незнакомых мужчин, за какие-нибудь две недели преобразилась так, что Арсен чуть ли не на каждом шагу, ловя на ней оценивающие, любопытные взгляды мужчин, начинал испытывать чувство ревности, хотя оно изрядно смягчалось его собственным, чисто мужским тщеславием и даже скрытой гордостью — моя, мол…

— Послушай, Лена, — деланным ворчливым голосом признался он однажды вечером, когда, по обыкновению сдвинув обе кровати, легли спать, — моя первая влюбленность в тебя еще не закончилась, а уже началась вторая. Это, наверное, немного по-дурацки, да?

— Не знаю, — произнесла Елена, целуя его с таким неистовством и жаром, словно хотела растворить в себе его всего. — Ты только почаще говори мне такие слова. Ты их редко говоришь, а ведь хорошие, красивые слова значительно поднимают женскую самооценку, укрепляют уверенность в себе. Они как психологические витаминки и, между прочим, необходимые условия для хороших отношений с любимым мужем. Так что они очень нужны. Ты даже представить не можешь, как они нужны!..

В сущности, у них обоих была «вторая влюбленность», и это понятно. Каждый из них видел другого в иных, непривычных условиях, что ли, в новом ракурсе и как бы заново открывал его для себя. Не было на Арсене пиджака с короткими рукавами, вконец выгоревшего на солнце, из черного ставшего серым, в котором он целые дни проводил на виноградниках. Теперь он был одет в элегантный, пепельного цвета фирменный костюм, вполне современного модного покроя. Оказалось, в этом костюме, мягко укрывавшем его сильные плечи и подчеркивавшем его ладный стан, он удивительно привлекателен именно как мужчина. И брился он каждое утро электробритвой, и мылся в ванной каждый вечер, а то и по утрам, стригся у хорошего мастера и не ходил по три дня с жесткой рыжеватой щетиной. Правда, в первые дни, надев костюм, Арсен боялся выходить из гостиницы, ему казалось, что прохожие будут смеяться, но потом ничего, привык, научился его носить. Да так ловко, что никто и не подумал бы, что он только вчера из деревни.

Да, днем было хорошо. Легко и просто. Развлечения, театры, беготня по магазинам, рестораны, катание на катере — все это не оставляло ни времени, ни места для черных мыслей. Но вот ночью… Ночью было потруднее. До самого рассвета Арсен не смыкал глаз, в бессильной попытке загнать обратно прущий из дальних глубин его существа жуткий по безысходности, не знающий пощады вопрос: «А что дальше?». Гложущим, беспокойным червяком жил он внутри Арсена, лишал покоя.

Елена тоже просыпалась среди ночи.

— Что с тобой, милый?

— Не знаю, не спится.

— Тебя что-то тревожит?

— Нет.

— Ты это говоришь, чтобы меня успокоить?

— Спи, Лена. Ты спи. Не думай. Это у меня пройдет.

Однажды, готовясь ко сну, Елена в одной сорочке сидела перед зеркалом и расчесывала волосы. В зеркале было видно, как Арсен листает купленный днем номер «Огонька». Неожиданно он опустил журнал и стал как-то странно, задумчиво, смотреть на Елену, очевидно, не догадываясь о том, что она его тоже видит.

В конце концов Елена не выдержала:

— Как ты странно смотришь на меня.

Арсен бросил журнал на постель.

— Лена, я давно уже хочу спросить. То, что ты пережила за это время, никак не отразилось на твоем чувстве ко мне?

Елена не ответила, но по ее лицу было видно, что она не понимала, зачем он об этом спрашивает.

— Лена, ты меня не слушаешь?

— Слушаю… Но… не понимаю, о чем ты? Я никогда не думала об этом.

— И все же, — настаивал Арсен.

Елена напряженно сморщила лоб.

— Это, наверное, ненормально, но… у меня получилось совсем наоборот. Я не могу объяснить это словами.

— А если бы они, эти годы, повторились?

Елена пожала плечами.

— Ну что же, наверное, я бы тоже повторилась…

Она так и не поняла, имел ли этот странный разговор какое-то отношение к ночным тревогам и бессоннице Арсена. Впрочем, Арсен тоже этого не знал.

Однако через неделю он все-таки получил более обстоятельный ответ на свой вопрос — Елена призналась ему, что беременна…

Заканчивалась вторая неделя их гостиничной жизни, а «подходящей» работы для Арсена все еще не было. Тогда он пошел к Эдуарду и попросил его отвезти их к Вагифу Зейналову.

— Не возвращаться же обратно в село!

— А почему бы и нет? — удивился Эдуард. — Твое место там. Здесь тебе нечего делать. Или ошибаюсь?

— Не знаю, Эдуард, возможно, вы и правы. Но сейчас вернуться туда я не могу. Может быть, со временем.

— Что значит со временем? Ты что, себе срок установил?

Арсен не ответил. И опять, как тогда в кабинете директора совхоза, подумал о том, что, кажется, действительно зашел в тупик.

Эдуард, сожалея, развел руками.

— Ну что же. Конечно, жаль, но… Утром я заеду за вами. Скажем, часов в десять. Вас устраивает?

— Мы будем ждать.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

На следующий день, едва выехали за город, слева от дороги показалось море, и все тридцать километров до поселка оно оставалось рядом — по-зимнему холодное, с тяжелой, свинцового отлива, водой. Набухшие влагой тучи нависли над ним, готовые в любую минуту прорваться ледяным дождем. Елена старалась не глядеть на море, холод от него передавался ей, коротким частым ознобом прокатываясь по спине. В переднем зеркале Арсен видел ее лицо, как-то неожиданно осунувшееся, печальное. Понять ее было нетрудно: больше полумесяца беспечной, счастливой жизни слишком уж круто и неожиданно прервались, а впереди снова маячила неизвестность, не сулившая ничего утешительного. Острая жалость к ней резанула Арсена по сердцу. «Куда мы едем? Зачем и от кого бежим?» — подумал он.

Поселок Карадаг, в который они приехали, оказался довольно большим; на самом берегу моря, с асфальтированными улицами, многоэтажными домами, универмагом, продуктовыми магазинами; вдоль улиц были высажены большие, разросшиеся деревья с остатками почерневшей листвы на ветвях. По всему было видно, что в теплые месяцы здесь бывает уютно. Но то в теплые, а сейчас декабрь был на исходе, и хмурое, обложенное тучами небо окрасило все в безрадостные, серые тона: дома, улицы, деревья, даже вечнозеленые ели и сосны, встречающиеся на улицах, казались серыми. И опять, как тогда, когда подъезжали к селу и увидели первые дома, липнувшие к покатому склону горы, в груди Елены шевельнулась тоска, смешанная со страхом. Ей подумалось: «Теперь мне тут жить, в чужом углу, в чужом краю…» И неизвестно было, как долго — полгода, год, два, всю жизнь — и когда и чем все кончится…

Вагиф Зейналов жил в квартале, называемом в просторечии «нахалстроем», где владельцы домов получали разрешение на их возведение уже после того, как они уже были построены. Это были вполне приличные одноэтажные дома из двух, трех, а то и большего числа комнат с двориками, засаженными фруктовыми деревьями, виноградом, вьющимся по металлическим или деревянным сплетениям навесов, или отведенными под огород, где выращивали овощи и зелень.

Перед деревянными воротами одного из таких строений и остановил Эдуард свой «Москвич».

— Вы тут немного посидите в тепле, я скоро вернусь.

Калитка была открыта, Эдуард вошел и вскоре исчез в глубине двора.

Оставшись одни, Арсен и Елена с минуту молчали. Оба были подавлены все той же неизвестностью, которая их тут ждала. Затем Арсен, повернувшись к Елене, обратился к ней с плохо разыгранной бодростью.

— Что-то ты у меня притихла, малышка. Ну как тебе поселок? — И, опережая ее, сам же и ответил: — Мне он нравится. Летом сюда много дачников приезжает.

— Сюда? — недоверчиво сказала Елена.

— Здесь же море, самый лучший пляж.

— А где тут пляж?

— Да вот, видно отсюда. Тут везде пляж, и, вижу, настоящий, чистый, без мазута, без грязи, с тентами, раздевалками, вон там, метрах в восьмистах отсюда. Хочешь, выйдем, я покажу?

Елена отрицательно покачала головой.

— Нет, мне холодно, лучше я посижу в машине.

Они опять замолчали, не зная, о чем говорить. К счастью, Эдуард вернулся быстро.

— Ну, пойдемте, познакомлю вас с хозяевами и уеду. У меня сегодня, к сожалению, много работы… Елена, вы, я вижу, совсем приуныли. Поверьте, я вас не привел бы к людям, которых плохо знаю.

— Ну что вы, — смутилась Елена, — я даже не думаю об этом.

Первое, что увидела Елена, войдя в калитку, — это крохотный домик у задней стены двора, с гладко и, похоже, недавно отштукатуренными стенами и с одним небольшим, в одну створку, оконцем.

— Вот это? — шепотом, не скрывая удивления, спросила было Елена, но Эдуард молча показал на противоположный конец двора. Там за гущей полуголых в эту пору деревьев стоял дом с четырьмя двустворчатыми окнами.

— А это они построили под летнюю кухню, — объяснил Эдуард. — Все уже готово, осталось газ подвести и поставить плиту. А вот и хозяин дома, Вагиф Зейналов, знакомьтесь.

Вагифу Зейналову было больше пятидесяти, но выглядел он намного моложе, в его густой шевелюре не просвечивал ни один седой волос. Небольшого роста, плотный, как мешок с зерном, но необыкновенно живой и легкий на подъем, он поздоровался с гостями, пригласил их в дом, предложил стулья, потом выбежал во двор, через минуту снова вернулся и сел.

— А где Мехрибан-ханум? Ее что-то не видно, — спросил Эдуард.

— Сейчас придет, пошла в кладовую.

Несколько минут разговор шел о вещах отвлеченных: о том, что погода никак не установится, и что холода начались рано, и что поселок очень чистый и уютный, и людей на улицах мало.

— Э, дорогой, это сейчас мало! — воскликнул Вагиф. — А летом, считай, здесь курорт! Какой Кисловодск, какой Боржоми?! Столько дачников бывает!

Арсен сказал, что ему понравился дворик, много деревьев и кустов, хотя высажены они бессистемно и вообще сад надо приводить в порядок. Вагиф, рассмеявшись, заметил:

— Ай, джаным, кто это будет приводить в порядок?! О чем ты говоришь! Арсен джан, дорогой, как только май наступает, я и Мехрибан собираем свои манатки и едем к нашим старикам, инша’Аллах , они в одной деревне живут! И остаемся там до самого конца лета или даже начала осени. А дома оставляю кого-нибудь из дачников, чтобы за домом присмотрел. А когда приезжаем, видим — дети этого дачника все деревья и кусты переломали. Клянусь, честное слово, прямо как саранча!

— Ничего, ты не очень сокрушайся, — вставил Эдуард. — Арсен опытный агроном, я тебе уже говорил… Он приведет сад в такой порядок, что приедешь — и сам не узнаешь.

— Что же, дай Бог, дай Бог! Как говорится, пусть ослепнет на один глаз тот, кто не хочет себе добра! Ага, вот и моя Мехрибан! Ай, арвад , ты где это пропадаешь столько времени?

У Мехрибан-ханум было круглое и очень белое для южанки, но добродушное лицо. Под стать мужу она оказалась такой же деятельной и живой. Поздоровавшись, затараторила:

— Вуй, Эдуард-гардаш, сто лет тебя не видели. Совсем перестал к нам приходить, как будто забыл нас. Как Римма? Как ее здоровье, не болеет? Вуй, ай, слава Аллаху.

— Ай арвад, остановись! — со смехом прервал ее Вагиф. — Клянусь, честное слово, прямо как магнитофон. Слушай, эти люди к нам по делу приехали. — Он показал на Арсена и Елену, отрешенно сидевшую в сторонке. — Они хотят снять у нас одну комнату, а об остальном я тебе потом расскажу. Сперва познакомься: это Арсен, лучший друг нашего Эдуарда, а это его жена, Елена. Ну, что скажешь, жена? Ты тут хозяйка, тебе и главное слово.

— О чем разговор, Вагиф, сам понимаешь. Если Эдуард бросил все свои дела и лично привез их сюда, разве можем мы отказать? Так и так от весны до осени у нас живут дачники, совсем чужие люди. Теперь пусть будут свои! Очень хорошо будет. Я так думаю.

— Ну молодец же! — с преувеличенным восхищением воскликнул Вагиф. — Клянусь, честное слово, ты настоящий молодец. Будто мои мысли прочитала. Ну а теперь будь умницей и дальше вспомни, что гостей одними разговорами не потчуют!

Появление в комнате Мехрибан-ханум, ее веселый и простодушный нрав и особенно то, что она без лишних слов согласилась сдать комнату, мгновенно изменили у всех настроение, даже Елена робко заулыбалась, глядя на нее. И когда Мехрибан принялась накрывать на стол, тоже встала.

— Тетя Мехрибан, а можно я вам буду помогать?

— Можно, Лена джан, очень можно! Какая женщина откажется от помощи на кухне? Пойдем, дочка. Мне даже будет приятно, давно мне не помогала молодая.

Арсен проследил взглядом за женщинами. Было ясно — не пройдет и десяти минут, как они станут неразлучными подругами.

И не ошибся. В доме из двух комнат Зейналовы жили вдвоем. У них была дочь Севиль — студентка Ростовского института железнодорожного транспорта. Каждое лето вместе со студенческим стройотрядом она ездила на крупнейшие стройки страны, лишь изредка, на три-четыре дня, заезжая домой. На нее-то и намекала Мехрибан-ханум, сказав, что давно не видела рядом молодой помощницы.

Так они и стали жить в этом рабочем поселке на берегу Каспия. Зейналовы уступили им хоть и малую комнату, но просторную, с двумя окнами во двор и отдельным входом (в расчете на дачников). Причем за вполне умеренную плату — в деньгах они не нуждались, им достаточно было и того, что в их отсутствие будет кому присмотреть за домом, а тем более умело ухаживать за садом.

На другой день Вагиф помог Арсену устроиться на работу в каменном карьере — в трех километрах от поселка. Вскоре и Елена устроилась — кассиршей в обувном отделе местного универмага, где у Вагифа было немало друзей. «Эдуард работает в городском народном контроле, большой человек, но я тоже не маленький, — рассмеялся он. — Видишь, сколько у меня друзей, правильно говорят: не имей сто рублей — имей сто друзей».

Работа у Арсена была тяжелая, он отваливал кубики от камнерезной машины, по тридцать два килограмма каждый, а затем грузил их в самосвал. В первые недели, пока не приобрел кое-какие навыки, было трудно. К концу дня все тело гудело, словно его избивали камнями, руки бывали в ссадинах и волдырях, дрожали, как у паралитика, хотя работал в рукавицах. Уставал он так, что, случалось, даже во время обеденного перерыва не ходил в столовую — есть не хотелось. Возвращаясь домой в автобусе, сквозь дремотную муть чувствовал голодную тошноту, но дома, так и не поев, заваливался спать, заталкивая назад упрямо идущий на поверхность из глубоких глубин его существа пугающий и ненужный вопрос: «А что дальше?..»

Глядя на него, Елена украдкой утирала слезы. И дело было не в том, что Арсен уставал на работе, он не меньше уставал и в своем селе, с утра до вечера мотаясь по виноградникам. Дело было в другом: ей казалось, что Арсен сознательно изнурял себя, то ли искал в работе забвения от мучивших его мыслей, то ли желая искупить свою вину, то ли, наоборот, избавиться от того, что он однажды назвал «комплексом вины», постоянно его изводившим.

В середине апреля Арсен, вернувшись с работы, застал Елену сидящей на деревянной лавочке у ворот дома. Такого не бывало, она всегда находила себе дело или помогала Мехрибан по хозяйству.

— Лена? Почему ты здесь? — удивился Арсен. У Елены на лице читалась растерянность. — Что-нибудь случилось?

Оказалось, случилось. Утром нежданно-негаданно из деревни приехали родители Мехрибан вместе с тремя внуками-дошколятами, детьми младшей сестры Мехрибан, и Зейналовы теперь в растерянности: куда их поместить? Правда, не подают вида, но…

Арсен озабоченно потер лоб.

— Черт, нам только этого не хватало. Надолго приехали, не знаешь?

— Кажется, надолго, старики лечиться хотят. У него глаукома, а у нее что-то с ногами.

— М-да… придется нам искать другое жилье.

— Я им сказала об этом.

— А они что?

— И слушать не хотят!

— Как это не хотят? Не жить же вдевятером в двух комнатах! Ладно, пойдем, посмотрим, что можно придумать.

Когда они вошли во двор, то застали такую картину: Вагиф и Мехрибан деловито выносят из дому тюфяки, подушки, одеяла. Арсен и Елена непонимающе переглянулись. У Елены в глазах был испуг. Арсен не показал своего недоумения, подошел к ним и шутливо спросил:

— Бог в помощь, соседи! Уж не переезжать ли собрались?

Вагиф взял его за локоть и отвел в сторону.

— Теперь слушай меня, Арсен джан, и попробуй только слово сказать против!

— Не пугай, я не из пугливых, — улыбнулся Арсен.

— Лена, наверное, тебе уже сказала, да?

— Да, родители Мехрибан приехали. Поздравляю, у нас тоже говорят, гость — посланец Бога!

— Да мало ли что говорят. Слушай, совсем неожиданно, как кирпич на голову… Ладно, теперь слушай меня. Лена сказала, что вам надо подыскать другое жилье. Арсен джан, ты — мужчина, я с женщинами дела не имею, я разговариваю только с мужчинами, поэтому ты и должен меня понять: если вы уйдете из моего дома — считай, ты мне дал пощечину. Я такого позора не снесу и людям в глаза не смогу смотреть. Поэтому слушай меня и не смей слова против сказать! Ты и Лена остаетесь в своей комнате. Старики и дети будут у нас.

— А вы куда? На Луну?

— Слушай, зачем на Луну? Вон еще одна комната! — Вагиф показал на будущую летнюю кухню в конце двора. — Целых пятнадцать квадратных метров — разве на двоих мало?

— Вполне хватит! — сказал Арсен. — Короче, я так понял, что ты и Мехрибан собираетесь этот месяц или сколько-то жить в летней кухне, так?

— Конечно!

— Очень хорошо! А теперь скажи мне, Вагиф, дорогой, за кого ты меня принимаешь?

— Как за кого? Слушай, ты что говоришь?

— Ты боишься, что наш уход для тебя вроде как пощечина. А обо мне ты подумал? Мне тоже не нравится пощечины получать…

— Ай, дорогой, о чем ты говоришь, я же… — начал было горячиться Вагиф, но Арсен перебил его:

— Давай договоримся так: мы с Леной на это время будем жить там, а вы — в своей комнате.

— Что-о?! — взвился Вагиф. — Ты с ума сошел, ай человек! Беременную девочку в эту темную дыру! Мехрибан, ай арвад, скорей иди сюда, послушай, что он говорит, этот сумасшедший человек! Еще грамотный называется, институт окончил!

Началась довольно забавная перепалка, в которой каждая из сторон норовила урвать себе место похуже. Подключились и женщины, естественно, на стороне своих мужей. Победителями вышли Арсен и Елена.

Перебираться начали немедленно, и начали с того, что Вагиф вынес из дома два небольших коврика и прибил к стенам нового жилища своих постояльцев.

— А ковры зачем? — осторожно заикнулся было Арсен, но хозяин яростно рявкнул на него:

— Не твое дело!

Пришлось подчиниться.

В начале мая старики с детьми уехали к себе в деревню, а вместе с ними и Вагиф с женой. Накануне отъезда они стали уговаривать Арсена и Елену вернуться в свою комнату в доме, но те отказались. За месяц они успели обжиться на новом месте, привыкли, да и кто знает, не надумает ли через месяц приехать из деревни на этот раз Вагифова родня.

И снова потянулись дни, похожие один на другой, как стершиеся пятаки. Возвращаясь с работы, Арсен выходил из автобуса возле Дворца культуры и, мельком взглянув на щиты с афишами, зная, что они в кино не пойдут, хотя и он, и Елена были заядлыми киношниками, приходил домой, молча, без аппетита прожевывал то, что перед ним ставила Елена, затем, с часик посидев во дворе, заваливался спать. И часто на этом заканчивался их день.

Изнуряла его не столько сама работа, сколько осознание оглушающей пустоты и бессмысленности того, что он делает. Порой ему становилось страшно: «Так, пожалуй, недолго и потерять себя…» И, чтобы не потерять, он по субботам да воскресеньям садился за свою диссертацию, едва ли сознавая, что этим он пытается заглушить в себе гложущий душу страх. Просидев часа три и бесцельно полистав несколько десятков исписанных от руки страниц, убеждался, что работа не идет, хуже того, он и не пытался заставить себя работать. Искал и, конечно, находил этому объяснение — оторван от своей среды. Прав был или неправ — он и сам этого не знал. Елене ничего не говорил о своих страхах, хотя часто ловил на себе ее тревожные взгляды… Одна была отдушина — работа на карьере хорошо оплачивалась, иногда доходило до трехсот рублей в месяц, плюс Еленины восемьдесят. Жить на эти деньги можно было, даже откладывать потихоньку на черный день. Но снова и снова выплывало из глубины души ли, сознания или подсознания до ужаса обнаженное и беспощадное: «А дальше что?» И опять он заглушал этот беззвучный крик, рвущийся из глубин его существа: то бесцельно шатался по улицам поселка, то до одури смотрел телевизор в хозяйской комнате (Вагиф оставил им ключи от дома), то уходил с Еленой и до полуночи вместе с ней гулял по сырому пустынному пляжу, то возился в саду — рыхлил почву, обрезал деревья, пересаживал кусты.

Однажды он вернулся с работы чем-то расстроенный сильнее обычного. На вопрос Елены, где он задержался, Арсен устало махнул рукой и начал переодеваться. Снял пиджак, повернулся, чтобы повесить на гвоздь, и услышал, как Елена приглушенно вскрикнула. Арсен повернулся и увидел, как жена медленно садится на кровать, не спуская с него глаз, полных ужаса.

— Лена…

— Что с тобой? — глухо прошептала она.

Арсен взглянул на свою рабочую рубашку — весь левый бок был забрызган кровью.

— А, черт, я и забыл… — с досадой произнес он. — Да не бойся, это не моя кровь. Машиной оторвало напарнику кисть руки. Я помогал усадить его в скорую и сам не заметил, как на меня брызнуло.

Он сказал правду, чтоб скорее успокоить ее, но вышло наоборот. Побледнев как бумага, она спросила пугающим шепотом:

— У вас и такое бывает?

— Лена, успокойся, такое на любой работе может случиться. Просто надо быть осмотрительным.

Елена, похоже, его не слушала. Прикрыв глаза ладонями, она выдохнула с силой:

— Уходи с этой работы…

— Да ты что, Лена, в своем уме?

— Уходи с этой работы! — повысила она голос. — Немедленно уходи! Беда и без того за нами по пятам ходит. Уходи! Слышишь?!

— Не говори глупости! — рассердился Арсен. — В конце концов, никто не виноват, что этот дурак сунул руку туда, куда не следует.

Неожиданно Елена грохнулась на колени и, обхватив руками его ноги, залилась слезами.

— Любимый, родной, я умоляю, уходи с этой работы! Ведь я уже не буду спокойно жить, не смогу! Найди другую работу!

Арсен быстро поднял ее с пола и усадил на стул.

— Ты что, дуреха, не надо так. Ну а насчет работы — где я ее найду? Я ничего не умею делать. Ты же видела, с каким трудом я нашел эту.

— Тем лучше, месяц-другой отдохнешь, придешь в себя. Тебе надо хорошенько отдохнуть. Смотри, как ты похудел, осунулся, кожа да кости. Когда я на тебя смотрю, мне хочется кричать от боли! Сделай это для меня, любимый мой, единственный, самый родной. Только уходи оттуда! Только уходи, уходи!

Арсен пытался объяснить ей, что это невозможно, приводил доводы, один убедительней другого, начиная с того, что «триста рублей в месяц на дороге не валяются, и еще неизвестно, как жизнь дальше сложится», и кончая тем, что без работы он не сумеет прожить ни одного дня, что работа — его спасение, его отдушина… Но все доводы от Елены отскакивали, как мяч от стенки…

Среди ночи Арсен проснулся словно от толчка. Приподнявшись на локте, взглянул на лицо Елены. Она лежала с широко раскрытыми глазами.

— Лена, ты не спишь?

— Нет…

— Почему?

— Боюсь.

— Чего боишься?

— Не знаю.

Арсен снова лег и сказал раздраженно:

— Что же, теперь так и будет продолжаться?

— Это не от меня зависит.

— Как же нам быть?

— Я постараюсь заснуть, ты не обращай внимания.

— Я не об этом.

— Ходи на работу, как всегда.

— А ты?

— Я ничего, возьму себя в руки, я это умею, ты же знаешь…

С минуту они молчали. Арсен потянулся было за сигаретой, но вспомнил, что комната слишком мала, Елене нечем будет дышать, и вообще она не любит, когда он курит в постели.

— Уедем отсюда, — проронила она. Это прозвучало так неожиданно, что Арсен снова приподнялся на локте.

— Куда?

— В деревню. В твою деревню. К твоим родителям. Я же не слепая, вижу, как ты по ним тоскуешь. Тебе нужны твои виноградники, твои горы, без них ты долго не проживешь.

Арсен усмехнулся в темноте.

— Живу же, как видишь…

— Ты не живешь… — После короткой паузы она добавила тоном, от которого ему стало не по себе: — Слушай меня, родной. Ты обязан вернуться к своему делу, чтобы жить.

— Что? Что ты сказала?

— Не перебивай меня. Лучше слушай. Тебе нужно вернуться. Если… если для этого нужно, чтобы меня не было, я уеду к себе… Ты только не бойся сказать мне это, слышишь? Ты не думай, милый, я ведь сильная!

Арсен склонился над ней, прижался к ее щеке, она была сухая, но горела, как в огне.

— Настолько сильная, что сможешь жить без меня? — поинтересовался он с улыбкой.

Елена закрыла глаза и потерлась об его шею.

— Если буду знать, что ты опять ожил и тебе хорошо…

Он продолжал улыбаться.

— И моего сына с собой увезешь?

— Какого сына?

— А вот он, — Арсен осторожно положил руку на ее живот. — Вот этого парня. Я о нем дни и ночи мечтаю. Даже имя придумал.

Она плотнее прижалась к нему, обвила руками шею.

— Какое?

— Артур. Ну как, нравится?

— Удивительно глупое имя… — Она вдруг носом уткнулась ему в грудь и тихо заплакала. — Да вру я все! Уехать могу, но жить без тебя…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

В тот день Елена чувствовала легкое недомогание, связанное с ее нынешним положением, хотя беременность она переносила в общем-то легко. Не досидев до конца смены, она отпросилась у заведующей и пошла домой. Ей нравилось ходить по чистеньким улицам поселка, чем-то они напоминали родные улицы Волхова. По дороге заглянула в булочную и взяла на всякий случай хлеба. Недалеко от булочной, в тени старой акации, пожилая женщина, несмотря на жаркую погоду, обвязанная крест-накрест двумя шерстяными платками, торговала свежей зеленью. Елена выбрала два хороших пучка молодой душистой петрушки, Арсен любил свежую петрушку.

Ее слегка подташнивало, и каждый приступ тошноты возвращал ее к мысли о скором будущем. Там была радость. Но были и тревога, и неопределенность. Она думала о том, что не пройдет и трех месяцев, как у нее родится сын.

Почему-то она тоже была уверена, что родится именно мальчик, оба они хотели сына. Беззубый, смешной, теплый комочек. Он будет хватать теплыми губами ее грудь — Елена временами словно физически ощущала теплое прикосновение. Арсен уже два раза ездил в город за детской коляской, но они почему-то исчезли с прилавков. Понемножку уже покупали детское белье: пеленки, распашонки, подгузники. Подгузники — это слово Арсен произносил с особым удовольствием, и в его устах оно звучит очень смешно, всякий раз они оба весело смеялись. А еще через два месяца после родов закончится срок временной прописки. «Что мы тогда будем делать? Как жить? Ведь надо работать, а без прописки вряд ли ему удастся найти работу. Ах, если бы он согласился переехать в наш городок! Но об этом можно только мечтать… При нынешнем его настроении об этом даже заикнуться нельзя. Непонятно, что с ним происходит. Вот уже более двух недель он какой-то отчужденный: не поговорит, не улыбнется, как бывало прежде, чтобы на душе посветлело. А если и заговорит, и улыбнется — понимаешь, что это для того, чтоб не огорчить, не потревожить беременную жену. А спросишь, что с тобой, он делает вид, что не понимает, о чем это я. И не знаю, кого тут жалеть — себя или его. И за что жалеть, что случилось?» — шла и размышляла Елена…

Напротив большого гастронома прямо из бочки торговали солеными огурцами. Прохожие останавливались, брали в газетный обрывок по три-четыре огурца, чуть сморщенных, влажных, пряно пахнущих… У Елены слюнки потекли. Она невольно придержала шаг и, оказавшись возле бочки, вовсе остановилась. Стеснительно оглянулась по сторонам, подошла, выбрала четыре огурца и отошла, держа покупку чуть подальше от себя, чтобы не капнуло на платье.

Арсена она заметила не сразу. Сперва увидела женщину. У нее были темно-каштановые волосы, вьющиеся чуть ли не до пояса. Роскошные волосы. На женщине было легкое ситцевое платье с неправдоподобно крупными астрами. Она-то и помешала Елене увидеть сперва Арсена. Елена не видела лиц, так как смотрела на них со спины. Должно быть, пока она покупала огурцы, они прошли мимо, не заметив ее.

Елена хотела представить себе, как это могло произойти, но не смогла — не так уж часто торгуют на улице из бочки, чтобы не заметить этого. Арсен должен был оглянуться, хотя бы из любопытства… Елена смотрела им вслед до тех пор, пока они не скрылись за углом пятиэтажного дома. Лишь в последний момент она успела заметить, как женщина обернулась назад, коротко взглянув на нее, затем положила руку на плечо Арсена, слегка пригнув к нему голову.

Резкая боль внизу живота заставила Елену выйти из оцепенения. Держа огурцы на весу, чувствуя нелепость этой позы и ее несовместимость с тем, что только что случилось, она повернулась и почти побежала, чтобы поскорее добраться до дома.

Уже войдя во двор, она обостренным чувством догадалась, что в доме кто-то есть. Елена остановилась, расслабившись на радостях, прислонилась к шершавому стволу тутовника и улыбнулась: тот мужчина был не Арсен! Отдышавшись, придав лицу обычное беспечное выражение, она шагнула к дому, толкнула дверь и остановилась на пороге с нарастающим удивлением: дверь была заперта. Переложив огурцы в левую руку, она хотела достать из сумки ключ и тут услышала негромкий голос, окликнувший ее из глубины двора:

— Елена!

Елена быстро обернулась.

— Мама!.. — приглушенно вскрикнула она, падая в объятия Екатерины Васильевны, сидевшей в тени за кустами отцветшей сирени, поэтому Елена, войдя во двор, ее не заметила.

Через несколько минут, когда закончились первые поцелуи, первые слезы и расспросы, они уже сидели рядышком на стульях и молчали, не решаясь начать разговор, который не мог не быть трудным для обеих.

Про Арсена до сих пор, как ни странно, мать ни разу не спросила. Час назад Елена обиделась бы на это, как когда-то обиделась на брата Дмитрия только за то, что тот не назвал Арсена по имени. Но сейчас она была только рада, что мать ни о чем не спрашивает. Она просто не знала бы, что ответить. Не говорить же, что видела его с другой женщиной. Поэтому Елена сама стала спрашивать про отца, про Диму, про соседей, про подруг. Екатерина Васильевна отвечала чуточку подробнее, чем было надо. И Елена поняла, что она тоже оттягивает трудный разговор, то ли щадя ее, то ли боясь испортить первые минуты встречи с дочерью.

Когда оттягивать стало невозможным, Елена первая шагнула навстречу неизбежному.

— Ты легко нас нашла, мама?

— Легко, у меня же адрес на руках, — ответила мать и, как бы соглашаясь с Еленой в том, что разговора не избежать, спросила: — Ты чего-то боишься, Лена?

— Боюсь? С чего ты взяла, мама?

— Не знаю, Леночка, наверное, мне показалось, — ответила мать. — А Арсен на работе?

— Нет, мама, он… он уже больше трех недель не работает, — отчеканила Елена, сама удивившись, насколько естественно прозвучал ее голос.

— Не работает? Как не работает? На что же вы живете?

— Нам хватает, у нас даже сбережения есть кое-какие, откладывали с его зарплаты. Он хорошо зарабатывал.

— Постой, я ничего не понимаю, зачем же он ушел с работы?

— Это я его заставила уйти… Я не могла иначе. — Елена рассказала про несчастный случай в каменном карьере. Мать недовольно пожала плечами.

— Ничего не понимаю. Или ты ненормальная, или…

— Просто я боялась за него! Если бы ты знала, мама, сколько он перенес за это время…

— А ты? — перебила ее Екатерина Васильевна. — А сколько ты сама перенесла?

— Он больше перенес. Я ведь догадываюсь. Дима многое тебе рассказал… Ты знаешь, мама, иногда мне и самой кажется, что я приношу ему одни несчастья. С тех пор, как мы поженились, вся его жизнь пошла вкривь и вкось.

— А у тебя?

— Что у меня?

— Счастья, говорю, выше головы?

— Мне хватает. Большего и не хочу. — Поймав короткую усмешку на губах матери, она добавила спокойно, без нажима: — Я знаю, ты мне сейчас не веришь. И я, наверное, не смогу тебя переубедить… Но понимаешь, мамочка, если бы я встретила счастье, которое было бы больше моего, я и призадумалась бы. Но мне мое ни с чем не сравнить. Может, поэтому и говорю, что мне хватает. Я не обманываю себя и тебя не убеждаю. Поверь мне, мама. Дима тогда уехал, так и не поверив. Но он, по крайней мере, старался понять, а ты…

— Я тоже стараюсь, дочка, — с тяжким вздохом перебила Екатерина Васильевна. — Но мне труднее, чем ему. Я — мать. И я вижу, что моя дочь, моя кровь, в муках выхоженное дитя, приносит себя в жертву ради человека, который… — Она запнулась. — Боюсь даже сказать… который не заслуживает ее.

Елена подумала немного, затем продолжила:

— Мамочка, милая, разве ты не жертвовала ради папы?

— Ну при чем тут я? У нас было совсем по-другому.

— Да ты однажды мне рассказала, что не любила папу, когда выходила за него, — напомнила Елена. — Просто послушалась родителей и вышла. И ничего, жили дружно и даже меня с Димой родили…

Екатерина Васильевна насторожилась.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ничего. Просто я люблю своего мужа, вот и все.

Мать недоверчиво покачала головой.

— Ох, Ленка, Ленка… Да ведь рано или поздно, но любовь кончается. У всех она кончается. И что тогда тебе останется? Ворох забот, дети, грязные пеленки, скитание по чужим углам, материальная нужда, конца которой я пока не вижу? — В голосе матери прорывался еле сдерживаемый крик. — Ну что? Ответь же!

— Мама, ну не все всегда так будет! Когда-нибудь все устроится. Только не надо себя пугать. И меня не надо. Я ведь все равно не пугливая. — И уже шутливо добавила, чтобы вызвать у матери улыбку: — Бабушкины гены передались мне, минуя тебя! Не веришь? А ты вот смотри: она меня валит, а я…

— Кто тебя валит? — не поняла Екатерина Васильевна.

Елена засмеялась.

— Ну, не знаю, кто — жизнь, а может, и судьба, что ли… Валит, а я встаю и иду наперекор судьбе. Она опять валит, а я опять встаю.

У Екатерины Васильевны на глаза навернулись слезы.

— У вас, значит, с нею такая игра.

Елена перестала улыбаться. Она не ожидала, что ее бодрая шутка обернется своей же противоположностью.

— Ну, мама, ну при чем тут игра, мама…

— Девочка моя родная, но ведь у любой женщины должна быть опора!

— Господи, так ведь Арсен и есть моя опора!

— Хороша опора. Больше трех недель болтается без работы, а жена на седьмом месяце спину гнет за него!

— Мама!..

— Нет, девочка моя, не он тебе опора, а твое… ну, и не знаю, как назвать, умение терпеть, что ли.

— Любовь требует терпения, мама, — отозвалась Елена с шутливой назидательностью. — Без него, наверное, любви не бывает.

— Выйдет срок — и любовь кончится. Вот чего я боюсь.

— Не надо бояться, мама. Кончится любовь — что-нибудь да останется вместо нее.

— Что? Что останется?

— Ну, долг, обязанность, уважение… память о любви… Откуда мне знать? Только без опоры не останусь. Ах, мама, ты бы знала, каких людей я встречала за это время! Когда-нибудь тебе расскажу о них.

Екатерина Васильевна, вконец отчаявшись, развела руками:

— Но тебе не с ними жить, а в своей семье!..

— Я и живу в своей семье! Не понимаю, как еще надо жить?

— Нет… Это просто невыносимо. Наверное, мне придется с твоим мужем поговорить. Может, хоть он что-то поймет. Так где он?

Прошло больше часа, как Елена видела Арсена с той женщиной. Где же он? Что матери сказать? Она увильнула от ответа.

— О чем ты хочешь с ним говорить?

— Я сама знаю, о чем!

Елена встала, убрала стаканы, сахарницу, поставила все на подоконник, накрыла салфеткой. Мать внимательно следила за ее действиями.

— У тебя нет кухни? Где же ты готовишь, стираешь?

— Во дворе есть очаг.

— Вот как?! Значит, готовишь на костре, как цыганка?

— Почему как цыганка? Хозяйские ключи у нас, когда надо, пользуемся их кухней. Но летом, в жару, лучше на костре. Так даже вкуснее получается, с дымком.

Мать недовольно покачала головой.

— На все-то ты найдешь ответ… С детства такая. Помню, однажды разбила чайник, когда я стала тебя отчитывать, ты сказала, что он все равно был старенький.

Елена засмеялась, она помнила этот случай, хотя и забыла свои слова. Потом прислушалась к шагам во дворе.

— Кажется, Арсен.

Арсен вошел веселый и возбужденный. Последнее время такое с ним было редко. Увидев тещу, вставшую ему навстречу, и не зная, как ее назвать — то ли мамой, то ли по имени-отчеству, — просто обнял ее и расцеловал в обе щеки.

— Что же вы телеграмму не дали? Мы бы встретили как надо. — Не ожидая ответа, он обратился к Елене: — Вы уже обедали, Леночка?

— Нет, мы тебя ждали, — отозвалась Елена, явно сбитая с толку. Она внимательно, но украдкой наблюдала за мужем, пытаясь найти на его лице хоть какие-то признаки того, что рядом с той женщиной был все-таки он. Но кроме веселого возбуждения лицо Арсена ничего не выражало. И Елена успокоилась, решив, что обозналась. — Ну, садись, я сейчас накрою на стол. Ко вчерашним котлетам картошки нажарить?

— Как? Мы будем есть вчерашние котлеты?

— Конечно, — сказала Елена, облегченно посмеиваясь, настроение Арсена постепенно передалось ей. Единственная догадка относительно причины его приподнятого настроения, мелькнувшая у нее, — это то, что Арсен нашел хорошую работу. И, в общем, она была недалека от истины — муж решил вернуться в каменный карьер, но сказать об этом Елене пока не решался.

— Нет, Елена, обед придется отложить на часок. В честь праздника будем есть шашлык из свежей осетрины.

— Какого праздника? — не поняла Екатерина Васильевна.

— Разве ваш приезд — не праздник?

— Ну, если из-за меня, лучше обойдемся котлетами. Я же не просто так приехала, нам поговорить надо…

— А где осетрина? — вклинилась Елена, испугавшись, что Арсен тут же сядет, чтобы начать разговор.

Арсен, однако, не сел, а сказал тем же веселым тоном:

— Я знаю, о чем будет разговор, но лучше, чтобы он был за обедом. Слышал, что на сытый желудок люди бывают благодушнее.

— Так где же осетрина? — повторила Елена, решив, что для начала было сказано достаточно.

Арсен вышел и через несколько секунд вновь появился в дверях, держа за жабры пятикилограммового осетра.

— Вот он, красавчик! Полчаса назад плавал в море. У одного красномордого типа купил. Он, наверное, случайно на крючок подцепил. Мы с ним вместе вытаскивали из воды, бился, как бешеный! Ну, давайте, дорогие женщины, займитесь рыбой, а я костер организую.

Спустя час они уже сидели за столом, на котором, помимо съестного, красовалась бутылка белого сухого вина. Впрочем, кроме Арсена, вино никто не пил. Елене в ее положении нельзя было, а Екатерина Васильевна, сделав глоток, поморщилась и отставила стакан, заявив, что это — чистый уксус. За обедом Арсен расспрашивал про тестя, про Дмитрия, об их здоровье, делах. Екатерина Васильевна отвечала более или менее подробно, но где-то подспудно на всех давила атмосфера скрытой напряженности, никто не знал, как пойдет и чем закончится предстоящий разговор.

Его начала Екатерина Васильевна, как бы между прочим обращаясь к дочери — не соскучилась ли она по родному дому, по отцу, по брату, подружкам и вообще по родным местам. Елена помешкала, надеясь, что вместо нее ответит Арсен. Но тот молчал, опустив голову и сосредоточенно разглядывая листочек петрушки.

— Есть немного, — неуверенно пролепетала Елена, исподлобья глядя на мужа.

— Ну вот видишь! — обрадованно подхватила мать. — И папа очень тоскует по тебе. Да и подружки при каждой встрече спрашивают: неужто так ни разу и не приедет?

— Куда мне, мама, с моим-то животом?… — усмехнулась Елена.

— Самый раз с животом и ехать. Там и родишь. Слава Богу, больница у нас — через улицу перейти, и при ней родильное отделение. Там сейчас тетя Даша работает старшей сестрой. И врачи хорошие. Побудешь с нами, пока дитё не окрепнет, а там и вернешься.

— Ну, родить она может и здесь, — напомнил Арсен, продолжая изучать листок петрушки. — Здешние врачи, я думаю, не хуже тамошних.

Екатерина Васильевна смотрела на него так, как будто старалась понять, откуда здесь появился этот человек.

— Не знаю, — буркнула она, — может, и не хуже. Только ребенок не станет вечно жить в больнице.

— Почему же в больнице, мама? — почти возмутилась Елена.

— А куда вы его возьмете? В эту каморку?

Ни Елена, ни Арсен не нашлись что ответить на эту запальчивую реплику.

— Молчите? — продолжала Екатерина Васильевна. — Нет уж, мои милые. Раз вы решили обзавестись ребенком, так будьте любезны — создать ему соответствующие условия для жизни. А здесь он у вас через неделю зачахнет — ни света, ни воздуха, ни каких-либо удобств, летом духота, зимой холод. А ведь ребенка кормить надо, каждый день купать, без конца стирать пеленки, сушить и гладить, у вас же, вон гляжу, и утюг-то некуда включить! Поймите же наконец, что ребенок — не игрушка, а живой человек, и за ним нужен уход, условия — и санитарные, и гигиенические!

Екатерина Васильевна, по всему было видно, нарочно упирала на эти устрашающие слова, чувствуя, что они в достаточной мере отражают положение дел. Это видно было по тому, как молодые подавленно молчали, не зная, чем ей возразить. Арсен, правда, подумал было сослаться на многолетний опыт своих односельчан в этих делах, но потом решил, что не тот случай.

— Ну что вы молчите? Арсен, вы же мужчина, скажите свое слово!

Арсен наконец поднял голову. Лицо его было каменно-неподвижно, сквозь плотный загар проступила бледность.

— Пусть Елена сама решает, — глухо произнес он.

Елена испытующе посмотрела на него.

— А ты хочешь, чтобы я уехала? — спросила она с замиранием сердца и опять увидела: улица, засаженная деревьями, и молодая женщина, положившая руку на плечо Арсена. Да он ли это был?.. И, словно издалека, услышала голос Арсена:

— Твоя мама считает, что так будет хорошо и для тебя, и для ребенка…

— Правильно! — живо подхватила мать. — Он согласен, Лена, он умный человек, он понимает, что я…

— Постой, мама, сейчас не об этом! — перебила Елена. И опять обратилась к Арсену с нарастающим страхом, так, что голос зазвенел от напряжения: — А ты? Ты сам хочешь, чтобы я уехала?..

Арсен смотрел на нее удивленно.

— Ты что, Лена, не в своем уме? Конечно, не хочу, чтобы уезжала, даже на неделю. Я просто не знаю, как буду жить без тебя…

Лицо Елены мгновенно просветлело.

— Это я и хотела узнать, — выдохнула она с облегчением, переводя взгляд в сторону матери. — Мама, я никуда не поеду. Я остаюсь здесь.

— Постойте, постойте, о чем это вы говорите? Лена, доченька…

— Все, мама, мы уже решили, я никуда не поеду.

— Как это — не поеду?! Зачем же я ехала сюда за три тысячи верст? Что я скажу отцу, когда вернусь без тебя? Он же меня изведет, в могилу загонит! Не-ет, так не пойдет! Завтра же мы соберемся и поедем…

— Я не поеду, мама…

Екатерина Васильевна всплеснула руками.

— Да что же такое делается, а? Арсен, хоть вы образумьте эту идиотку!

Арсен заставил себя улыбнуться.

— Да вы не волнуйтесь, ради Бога…

— Как это не волнуйтесь? По-вашему, я радоваться должна? Я — мать! Понимаете, мать! Кошка, и та волнуется за своих детенышей, а вы хотите, чтобы… — Она всхлипнула. — Злой, бессердечный человек… Столько времени она с вами живет, а ведь хорошего дня не видела! Через два месяца ей рожать, а у вас даже своего угла нету! Какой же вы… Да разве вы мужчина? Разве ты муж?

— Мама! — вскричала Елена, резко поднявшись. — Не смей!

— Замолчи, идиотка несчастная! Дай мне высказать наконец все, что накипело, все, что я о нем думаю! С самого начала… да, да!.. С самого начала он был мне не по душе, знала, чем все кончится. Знала! Предчувствовала! И вот, пожалуйста, сбылось! Муж, здоровенный бездельник, живет на иждивении жены! Беременной! Да постыдился людей хотя бы!.. Нашел себе дармовую прислугу и боится выпустить из рук!..

Голос Екатерины Васильевны поднялся до базарного визга, лицо покрылось багровыми пятнами. Уже не выбирая слов, она запальчиво выкрикивала в лицо Арсену обвинения, которые он заслуживал частично или вовсе не заслуживал, винила в том, в чем он не был виноват, вспоминала и тюрьму, и гибель племянника, и изгнание Елены из мужниного дома… Ни слезы, ни увещевания, ни просьбы Елены — одуматься, остановиться — не действовали на разъяренную женщину. Материнский инстинкт, неистребимый страх за судьбу дочери, взращенной ею в нескончаемых заботах, в мечтах о лучшей доле для своей единственной, своей ненаглядной, оказались сильнее того, что могло бы образумить ее, успокоить и утешить.

Арсен наконец не выдержал этого непрерывного потока брани. Чтобы не сорваться самому, не ответить такой же бранью, встал и вышел.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

До наступления темноты бродил он по улицам поселка, почему-то безлюдным в этот сравнительно ранний час, потом пошел к морю. Вода тихо плескалась о прибрежные камни. Была луна… Лунная дорожка на воде. Но унылое безлюдье пляжа наводило тоску. Арсен прошелся по берегу, усеянному пустыми бутылками, консервными банками, обрывками газет. Песок тихо поскрипывал под ногами, но скрип этот отдавался в ушах слишком уж громко, так что Арсен невольно морщился.

Он вернулся обратно в поселок, прошел три квартала и остановился у подъезда нового пятиэтажного здания, постоял, докуривая сигарету, взглянул на второй этаж. Свет в знакомом окне горел — неяркий, розоватый, от торшера или настенного бра. Он посмотрел на часы, было около десяти. Бросив окурок, поднялся на второй этаж и, стоя у знакомой двери, подумал о том, что сегодня он уже был здесь. Но эта мысль вяло мелькнула в голове и быстро погасла. Он нажал на кнопку дверного звонка. Не ответили. Лишь после третьего звонка Арсен услышал за дверью шаркающие шаги. Женский голос спросил:

— Кто там?

— Открой, Сима, это я.

— Кто «я»?

Арсен усмехнулся, сообразив, что стоит в стороне от дверного глазка, и встал перед ним.

Торопливо звякнули замки.

— Ты долго звонил? — спросила Сима. Махровое банное полотенце, наспех накинутое на голое тело, едва его прикрывало. — Весь день не было воды, только что дали, я быстренько искупаюсь.

Шаркая домашними тапочками по паркету, она снова прошла в ванную. Арсен сел на широкий диван, прижался затылком к настенному коврику фабричной работы. Ворс был неприятно теплый, но Арсену было лень пересаживаться в кресло. Он закрыл глаза, прислушиваясь к шуму воды в ванной, сделал попытку представить себе нагую Симу под душем, но ничего из этого не вышло: попытка была ленивая, и желание тут же пропало. «На кой черт я приперся сюда?» — подумал он, опять вяло и нехотя, даже не почувствовав досады от того, что «приперся».

…Познакомились они две недели назад. В тот день на Арсена напала тоска, та самая, которую принято считать беспричинной, хотя без причины ничего не бывает. Была она и тогда, но, на первый взгляд, такая незначительная, что, если бы его об этом спросили, Арсен не смог бы определить ее, поскольку всего-навсего увидел во сне свое село, окруженное лесистыми зелеными горами. Утром он встал, проводил Елену на работу, а потом затосковал так, что все из рук валилось. Кое-как подмел комнату, заправил постель. Хотел было покопаться в саду, но не смог. Он сел в тени под тутовником и больше часа просидел, бездумно уставившись в пространство вокруг себя, словно впервые его видел. Потом оделся и пошел бродить по поселку.

Несмотря на ранний час — половина одиннадцатого — было жарко. Солнце поднялось высоко над крышами домов, и его лучи, казалось, прожигали тело насквозь. Размягченный асфальт пружинил под ногами. Пошатавшись по малолюдным в такую адскую жару улицам, Арсен свернул к морю. Народу на пляже было много. Несмотря на то что пляж этот находился далеко от города и не был благоустроен положенным образом, сюда приезжали из города и соседних районов — вода здесь была на редкость чистая, а песок мягкий, «бархатный».

Арсен не был фанатиком пляжного счастья, шел к морю либо гонимый зноем, либо потому, что, раз уж море рядом, почему бы не окунуться разок-другой. Но в последнее время его, словно магнитом, тянуло к морю. Он садился на изъеденную ветрами и водой прибрежную плоскую скалу и, обхватив руками колени, подолгу молча глядел на синий, искрящийся под солнцем простор, едва ли догадываясь о том, что именно эта синь и этот необозримый простор притягивали его сюда, потому что они роднили его с горами… Его уже давно и невыносимо угнетали теснота улиц, гладкий асфальт, ровные, геометрически безукоризненные и монотонные кубы домов — так, что хотелось от них бежать.

Он и сейчас пошел к плоской, похожей на слоеный пирог, ноздреватой скале (на ней уже лежала чья-то пластиковая сумка с одеждой, прижатая камнем, чтобы не унесло ветром). Арсен сел на камень и стал смотреть на купающихся. Но в воде все они казались на одно лицо, и глазу не на ком было остановиться. Он разделся и вошел в воду, однако через несколько минут его опять потянуло на берег. Влажное тело мгновенно вобрало в себя прохладу незаметного до этого ветерка, стало легче дышать. Арсен лег животом на шершавый теплый камень и стал смотреть на море. Сон… он с утра не давал ему покоя… Село, вокруг горы, синие, знакомые до боли в сердце. Он снова и снова подумал о том, что, вероятно, им не следовало уезжать из села… На ум приходил последний разговор с Габриелом Арутюновичем, накануне отъезда: «Ты же там не сумеешь жить, подумай хорошенько…»

Шагах в двадцати от берега, словно богиня из пены морской, возникла молодая женщина и, отгребая воду руками, пошла прямо на него. Возможно, Арсен и не заметил бы ее среди этой массы людей, но слишком уж бросался в глаза ее купальник: он был нежно-розовый, цвета свежего, еще не устоявшегося загара, и в первое мгновение показалось, что женщина голая. Выбравшись из воды, она села на тот же плоский камень, на котором лежал Арсен. Коротко взглянув на него, вытянула из-под камня пластиковую сумочку, достала из нее полотенце, вытерлась, затем сняла с головы резиновую шапочку, рассыпав по плечам и спине вьющиеся каштановые волосы. Заметив, что Арсен смотрит на нее, она вдруг улыбнулась и заговорила:

— Простите, вы не заметили, куда ушла девочка?

— Какая девочка? — Арсен приподнялся на камне и сел.

— Я ее не знаю, молоденькая такая, в розовом сарафанчике с оборками. Я попросила ее приглядеть за моей сумкой.

— А ваши вещи все целы?

Женщина засмеялась, затем заглянула в сумку.

— По-моему, все. А что, могли бы и украсть?

Такая сногсшибательная наивность не очень вязалась с ее довольно свободными манерами.

Арсен усмехнулся и пожал плечами.

— Всякое бывает. Вон сколько людей, и все разные.

Женщина посмотрела на купающихся.

— Действительно, все разные… Сама-то я, знаете, не здешняя, живу в городе. А сюда приехала позавчера. Подруга пригласила на лето. Я приехала, а у них путевки на руках, едут в Ялту с мужем и ребенком. Позавчера же и проводила их на автобус. Теперь я как бы охраняю их квартиру.

— Вы что же, совсем одна?

— Конечно! С непривычки, правда, немного страшновато, особенно по ночам…

— Ну, бояться тут нечего. Это, наверное, самый мирный поселок на земле.

— Правда?

— Я тут живу семь месяцев и ни разу не слышал, чтобы кого-то ограбили…

Из последующего разговора, а женщина оказалась очень словоохотливой, выяснилось, что зовут ее Симой, что работает она в какой-то проектной организации.

— В какой? — спросил Арсен из вежливости.

— Где, кем, какая зарплата? — с непринужденным смехом откликнулась Сима, вложив в свои слова изрядную долю шутливой многозначительности. — Зачем углубляться? Берите то, что на поверхности, легче жить будет!

Арсен пожал плечами, не зная, принять или не принять шутку.

— А вы сами придерживаетесь этого?

— Не всегда, но часто. Вот, например, я не знаю, кто вы, но рада, что мы познакомились. А то целых три дня одиночества при моей природной общительности — это слишком тяжкое испытание. Еще бы день или два, и я непременно уехала бы! А теперь я еще подумаю… Вас не смущает моя откровенность?

Арсен ответил, что нет, не смущает, но про себя подумал: пожалуй, смущает, и немало. И не столько ее откровенность, сколько она сама, почти голая в этом дразнящего цвета купальнике, с этими зазывно сверкающими и смутно-порочными, скользкими, как ртутные капли, глазами.

— Пойду переоденусь, пока не заняли кабину. — Сима схватила пластиковую сумку и побежала в соседнюю кабину. Спустя несколько минут вернулась, одетая в простенькое ситцевое платье, расцвеченное неправдоподобно крупными астрами. — Ну вот, я и готова!

Прощаясь, Сима спросила, часто ли он приходит сюда, на пляж, и в какое время. Арсен ответил, что часто, но в разное время, как удастся.

— Ну, тогда условимся, — деловито предложила она, — если мы придем сюда в одно и то же время, то, чтобы легко друг друга найти, встретимся возле этого камня. Договорились?

Арсен пожал ее протянутую руку, она оказалась теплой и гладкой, как подушечка кошачьей лапки.

После ее ухода Арсен сидел еще некоторое время в растерянности, потом встал, войдя в море, поплыл, загребая руками воду и часто ныряя, как бы желая смыть из головы образ этой женщины. Но он не вымывался. Нахально лезли ему в глаза сильные бедра, тронутые первым, розовым, еще не успевшим потемнеть загаром, упругие выпуклости налитых грудей с сосками, темневшими под влажной тканью купальника. Арсен несколько раз пытался восстановить в памяти ее лицо, но это ему не удалось. Была лишь здоровая призывная женская плоть. Плоть женщины, лишенной лица. Арсен неожиданно рассмеялся, сообразив наконец, отчего у Симы пропало лицо…

Сима сидела на том же камне, похожем на слоеный пирог. Арсен увидел ее издали и почувствовал смутную неприязнь — он не хотел этой встречи, хотя ради нее и пришел сюда.

— Почему вы вчера не пришли? А я ждала вас!

— Не смог…

— А, понятно, жена, хозяйство… Воскресные заботы, в общем.

В тоне ее звучала очень дружеская насмешка, поэтому Арсен не обиделся. Но все же повернул разговор.

— Вы уже искупались? — На Симе было то же ситцевое платье с огромными астрами. — Или еще не раздевались? — И он стал стягивать с себя тенниску.

— Еще нет, одной неохота. Да и не успела, я пришла недавно, — сказала она, откровенно любуясь его плечами и грудью.

«Она меня разглядывает, как зоотехник племенного быка на ферме», — подумал Арсен с явной насмешкой.

— А знаешь, для скульптора ты был бы счастливой находкой, — неожиданно переходя на «ты», сказала Сима. — Сколько тебе лет?

— Двадцать семь. А зачем вам это?

— С тебя можно лепить молодого античного бога. Женщины, наверное, балдеют, когда видят тебя обнаженным. У тебя их много было? Признайся!

— Вы о чем?

— О женщинах.

— Это было давно и неправда, — проворчал Арсен.

— А сейчас?

Арсен понял: этой не скажешь, что, кроме жены, ни одной, — засмеет. Он ответил с напускной грубоватостью, скрывая смущение парня, выросшего в горной деревушке, где имелась своя, строго определенная шкала человеческих добродетелей.

— Не знаю, не считал.

— Даже так! — усмехнулась Сима. — Вот почему позавчера сидел ты здесь в одиночестве. Выбирал очередную жертву? А может, ты охотник до малины? Из тех, кто вечно ошивается на пляжах?

Это была не очень тонкая лесть.

— Угадала, — парировал Арсен, тоже переходя на «ты».

Сима улыбнулась и стала раздеваться. Делала она это с ленивой медлительностью, но не настолько, чтобы нарочитость бросилась в глаза. Сегодня она была в другом купальнике, белом, прикрывавшем только груди и бедра. Особенно долго она возилась с волосами, заправляя их под резиновую шапочку, так что Арсен поймал себя на том, что слишком уж самозабвенно глазеет на ее поднятые руки, на еще не тронутую загаром нежную белую кожу вокруг подмышечных впадин.

Когда вошли в воду, Сима взяла его за руку, сказав, что в первые минуты в воде она чувствует себя неустойчиво и боится упасть.

— Ты только далеко не уходи от меня, я неважно плаваю, — попросила она, когда они уже были по грудь в воде.

Вскоре, впрочем, выяснилось, что она держится на воде не так уж и плохо. То вдруг, нырнув, она хватала Арсена за ноги, пытаясь затащить на дно, то надолго исчезала, так что ему приходилось растерянно озираться по сторонам, а потом неожиданно возникала перед ним, как призрак, сотворенный морем. Скованность Арсена прошла, он вошел во вкус игры. Он гнался за Симой, она с притворным испугом уплывала от него, но в какой-то момент внезапно, как бы обессилев от этой гонки, замедляла ход, а когда Арсен пытался схватить ее, она змеей выскальзывала из его рук и уходила. И вот, словно не успев вывернуться, она оказалась в объятиях Арсена. В первое мгновение, растерявшись, он хотел было оттолкнуть ее, но Сима вдруг обвила руками его шею, притянула к себе и впилась холодными от воды, влажными губами в его губы. Арсен провел пальцами по ее спине и почувствовал, как ее тело тяжелеет, обмякая под его руками. Но мгновение спустя она, с силой оттолкнув его, выкрикнула хриплым, срывающимся голосом:

— Так и утонуть можно… Ты невозможен. Я хочу домой…

Они вышли из воды, молча оделись.

— Ты меня проводишь?

Арсен кивнул, и они пошли вместе.

— Ну вот, мы и дома, — констатировала Сима, когда они зашли в квартиру. — Здесь я и живу. Проходи, устраивайся. Я быстренько переоденусь. — Она прошла то ли в кухню, то ли в ванную. Арсен сел на софу, осмотрелся.

Это была двухкомнатная квартира на втором этаже нового пятиэтажного дома на противоположном от моря конце поселка. Комнаты были обставлены скромно, но опрятно. Чувствовалось, что здесь живут люди, довольствующиеся обычной средней зарплатой. Простенькая недорогая мебель была расставлена так, что не создавала тесноты в небольших комнатах, поэтому широкая софа, пожалуй, единственная в доме более или менее дорогая вещь, на первый взгляд, казалась здесь, в гостиной, совершенно неуместной. Но она тут, похоже, была необходима, так как маленькая комната, обычно отводимая под супружескую спальню, полностью была отдана ребенку. Там стояла его кровать, возле окна небольшой письменный столик, имелись самодельная шведская стенка, две полки с книжками и школьными принадлежностями, возле них, на самодельной же подставке, лежали две пары детских гантелей, эспандер с двумя пружинками, чтобы им было под силу пользоваться восьмилетнему мальчику, на стене между двумя небольшими картинами в простеньких самодельных рамках (мальчик, видно, бредил морем), висела в чехле маленькая то ли скрипка, то ли гитара.

Арсену вдруг захотелось уйти из этого дома. Но странное ватное оцепенение приковало его к софе, он не мог пересилить себя, чтобы встать.

В комнату вошла Сима в кремовом длинном пеньюаре, в котором она казалась больше голой, чем если бы была совсем не одета. Она несла в руках поднос с небольшой баночкой черной икры, початой бутылкой дорогого коньяка, тарелкой с маленькими ломтиками хлеба, пачкой сигарет «Кэмэл» и изящной японской зажигалкой.

— Ну вот и я! — оживленно сообщила Сима. Она поставила поднос на небольшой столик, придвинула его к Арсену, затем забралась с ногами на софу и села, привалившись к нему плечом. От нее, едва уловимо, исходил тонкий аромат духов, временами перебиваемый запахом женского тела, возбужденного горячим душем и наэлектризованного присутствием молодого мужчины.

— Разлей коньяк, — прощебетала Сима, — сегодня я хочу пить, хотя, правда, толком не умею. Я быстро пьянею. А ты?

Оцепенение Арсена прошло. Он встал и, чувствуя, что делает нечто такое, что со стороны может выглядеть смешным или глупым, прикрыл дверь в комнату мальчика.

— Зачем? Там же никого нет, — удивленно спросила Сима.

Арсен вернулся, сел, разлил коньяк по рюмкам.

— Что ж, пить так пить!..

Одним глотком выпив свой коньяк и не дав Симе дотронуться до своей рюмки, он деловито обнял ее и, чувствуя внутри странный, непривычный холод, запрокинув ей голову, прижался к губам.

Потом он лежал под прохладной чистой простыней и курил.

Она же, в пеньюаре, накинутом на плечи и только символически прикрывающем ее наготу, от которой она, впрочем, не чувствовала неловкости, сидела, прислонившись спиной к коврику на стене, подобрав ноги под себя, и мелкими глотками, смакуя, попивала коньяк.

— Ты чем-то недоволен? — спросила Сима после очередного глотка. — У тебя мрачный вид.

Он не ответил. И ее поза, и этот коньяк мелкими глотками, и сам вопрос показались Арсену знакомыми, где-то уже увиденными им. «В кино, что ли?» — вяло поворошил он память, но не вспомнил.

— Дай мне тоже сигарету.

Арсен не любил, когда женщина курила, но тут ему было все равно. Он достал из пачки сигарету.

— Прикури от своей, — почти приказала Сима.

Он прикурил и небрежно сунул ей в рот.

— Ты не хочешь мне отвечать?

— Что отвечать?

— Отчего ты вдруг помрачнел? Может, я что-то не то сделала? Тебе со мной было плохо? — допытывалась она, стряхивая пепел в пустую рюмку (это тоже показалось Арсену уже где-то виденным).

— Нет, обыкновенно.

— Хм… Ты и жене так отвечаешь?

— Ты мне не жена.

— Ты не любишь, когда другие говорят про твою жену?

— Нет.

— Черт возьми, везет же некоторым! — рассмеялась Сима. — Кстати, ты бы хотел, чтоб я была твоей женой?

— Нет.

— Почему?

— Ты слишком… — Арсен заколебался, подбирая слово побезобиднее, — искушенная…

— Скажи уж прямо — порочная.

Арсен промолчал. Сима обидчиво хмыкнула.

— Просто удивительно, до чего все мужчины одинаковы! Получаете свое, а потом нас в чем-то вините… Мой муж после каждой ночи вспоминает свою первую жену: такая чистая, такая скромная, такая стыдливая… А ведь сам жаловался, когда мы познакомились, — мол, до смерти постная, это нельзя, то неприлично, это стыдно, и каждую ласку воспринимает как отклонение, не женщина, а яловая корова, одна тоска с ней!

Она перевела дух и добавила уже менее сердито:

— Ты, кажется, ничем не лучше него — порочная, непорочная! Будто только вчера из деревни!

Арсен невольно улыбнулся.

— Это ты точно заметила. Я на самом деле из деревни.

— Что? Ты что, серьезно?

— И, между прочим, люди там не хуже вашего знают, что такое любовь.

— Вот как! Просвети, пожалуйста.

Он злился и на себя, и на нее, знал, что несправедлив к ней, чувствовал, что сейчас скажет несусветный вздор, и все равно не удержался.

— Вы превратили любовь в игру и перестали ей доверять. Поэтому она вас не удовлетворяет до конца. Чтобы скрыть от себя же ее ущербность, вы обставляете ее вот такими побрякушками. — Он показал на коньяк и сигареты. — А это уже косметика для любви, ей-то вы больше доверяете.

— А в деревне все иначе? — спросила Сима, насмешливо скривив губы.

— Там есть заботы поважнее: то град, то засуха, то заморозки не ко времени или еще какая напасть… — Арсен умолк и с любопытством взглянул на Симу. Она схватила со стола фарфоровую пепельницу в форме персидского чарыха и замахнулась на него:

— Чертов моралист! Я тебе башку разобью!

Арсен рассмеялся.

— Ты скорее чужое добро разобьешь, лучше возьми бутылку.

Сима положила пепельницу и тихо заплакала.

— За что ты со мной так?

Арсен привлек ее к себе.

— Я ведь неотесанный деревенщина, так что ты на меня не очень обижайся.

Она перестала плакать, утерла слезы и внимательно посмотрела на него.

— Ты в самом деле из деревни или шутишь?

— Деревенщина чистой воды, без примеси — как раз то, что вы тут называете «дярёвней».

— Чем же ты занимался в своей деревне?

— Был агрономом, выращивал виноград. — Арсен пощелкал ногтем по бутылке. — Очень возможно, что вот этот коньяк изготовлен из моего винограда.

Сима скосила глаза на бутылку.

— Ты окончил институт?

— Да, конечно.

— Почему же ты сейчас в городе?

— После тюрьмы… — немного помешкав, ответил он.

— После чего?.. — Сима медленно натянула на себя пеньюар, кое-как прикрывая свою наготу. — Ты сидел в тюрьме?

— Было дело, — усмехнулся Арсен.

Сима недоуменно покачала головой.

— Черт побери, у меня, оказывается, роман с начинкой! — заметила она с несколько наигранным смехом. — Любовник из сельских проповедников нравственности, с высшим образованием и уголовным прошлым. Горчичка что надо!

— Не обольщайся, — вздохнул Арсен. — На служебной машине я наехал на мальчика, моего же племянника.

Она была заметно разочарована. Но все же склонилась над ним и поцеловала угол рта.

— Бедненький… Ты, наверное, сильно переживал, да? Ведь ты у нас такой сентиментальный, такой чувствительный… даже дверь в детскую закрываешь перед тем, как прийти ко мне…

Она расхохоталась и, легким движением сбросив с плеч пеньюар, обняла Арсена.

Всякий раз, уходя от нее, Арсен невольно морщился, недоумевал, вспоминая постыдную, с долей бравады, изощренность Симы, при этом чувствуя себя и душевно, и физически опустошенным. А приближаясь к дому, он почти с отвращением думал больше не об этой Симе, а о себе, об отвращении к самому себе. С людьми, наделенными болезненной совестью, как у него, бывает и не такое.

Шум воды в ванной прекратился. Сима появилась в длинном шелковом халате. Голова ее была обмотана полотенцем, как чалмой, а в руках она держала электрический фен.

— Тебя не будет раздражать, если я тут займусь марафетом?

— Занимайся, я сейчас уйду.

— Уходишь? Куда?

— Как куда? Домой.

— А откуда ты идешь?

— Из дому.

— Что-нибудь случилось?

— Ничего не случилось.

Сима с легкой досадой повела плечом. Она сняла полотенце, мокрые волосы неопрятными сосульками повисли вокруг ее головы. Арсен отвел взгляд. Потом встал и вышел на балкон — и сама Сима, и гудение фена начали раздражать его. «На кой черт я приперся сюда?» — с тоской повторял он, глядя в темноту ночи. А там Елена с матерью… А что, если она сумеет уговорить дочь? От возможности такого ему стало не по себе. Мысль о том, что он может навсегда потерять Елену, никогда раньше и не приходила ему в голову, об этом как-то не думалось, не было повода. Но теперь, когда перед ним стояла такая угроза, вполне реальная, он испугался. И его неожиданная связь с Симой, женщиной, что называется, по всем параметрам чуждой ему, — связь, начавшаяся как легкий флирт от скуки и с каждым днем все больше засасывавшая его, — сейчас показалась такой мелкой, постыдной и ненужной, что он растерялся, поняв, что связь эта, несмотря на ее кажущуюся поверхностность, настолько сковала его волю, что он не счел себя вправе хоть как-то оправдаться или отразить нападки Екатерины Васильевны, во многом несправедливые, высказанные ею в запальчивости.

Он вошел в комнату, Сима уже выключила фен.

— Ну, я пойду. Пора уже.

— Как пора? — вскинулась Сима. В это время она карандашом подводила брови. — Куда пора? — Она бросила на стол маленькое зеркальце в металлической оправе и подошла к Арсену. — Что-нибудь случилось? Ты пришел не в настроении.

— Нет, ничего.

— Но ты зачем-то пришел ко мне, да еще в такой поздний час. Зачем?

— Понятия не имею. Наверное, просто так, — отчеканил Арсен, глядя на ее лицо так, словно видел впервые. Одна бровь была уже подведена, другая только начата. Разница была в каком-то сантиметре, но из-за этого сантиметра все лицо казалось клоунским. В другое время это, возможно, вызвало бы у Арсена улыбку, но сейчас ему хотелось только одного — уйти отсюда.

— Может, я тебя чем-то обидела? — допытывалась Сима.

— Ничем не обидела. Поправь бровь, а то забудешь.

Сима вздохнула и вернулась к зеркалу.

— А может, останешься? В субботу приезжает мой муж, и мы больше не увидимся.

— Твой муж? — непонимающе спросил Арсен. — Твой?..

— Ты забыл, что у меня есть муж? — раздраженно отозвалась Сима. — Он у меня профессор. В очках.

Арсен потер лоб, как бы силясь вспомнить что-то.

— Ну? — спросила Сима, напряженно глядя на него поверх зеркальца.

— Дай вспомнить… Да, отчего у тебя нет детей? Вообще у тебя когда-нибудь были дети?

— А зачем они мне? — резко ответила Сима, заметно побледнев. — Или у вас в деревнях привыкли, чтобы ваши бабы каждый год ходили с раздутыми животами? Сегодня, когда мы с тобой возвращались с пляжа, я заметила одну такую. Совсем еще молоденькая. Она покупала на улице соленые огурцы прямо из бочки. Так вот, я не хочу покупать соленые огурцы из бочки. Понял?

— Прости, я не знал, что коснусь болячки…

— А ты не лезь в мою душу, понял? Тело свое я еще могу тебе отдать, а душу… — Она отрицательно помотала головой. — Душу оставь в покое, туда я впускаю не каждого. — Зубы ее приоткрылись в насмешливом оскале. — А уж тебя тем более.

— Это почему же для меня такое исключение?

Сима зашлась в тихом, несколько театральном смехе.

— Ну ладно, иди. Действительно, уже поздно.

— Спокойной ночи.

Уже в дверях его опять остановил голос Симы.

— Между прочим, та молодая женщина, что покупала соленые огурцы…

— Ну?..

— Если не ошибаюсь, это была твоя жена. Однажды я тебя видела с ней на улице, вы вышли из магазина. Мне показалось, она слишком молода для тебя. Впрочем, не знаю. Я обратила внимание на ее глаза. Удивительно чистые, как у ребенка. В них, наверное, страшно глядеть. Особенно после того, как солжешь. Ты ничего такого не испытываешь, когда глядишь в них? Говори правду!

— Испытываю, — глухо произнес Арсен, чувствуя в себе стремительно нарастающее бешенство. — С тех пор как тебя встретил.

— И на том спасибо, — отозвалась Сима, через силу улыбаясь. — Спокойной ночи.

Арсен вышел, постоял на лестничной площадке, стараясь успокоиться, потом стал быстро спускаться.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Домой он вернулся поздно ночью, в расчете на то, что женщины уже спят и, значит, неприятный разговор не будет продолжен, по крайней мере, сегодня. А завтра… Завтра посмотрим. Арсен, конечно, понимал, что Екатерина Васильевна, хотя и была не сдержанна в словах, по существу, как мать права. Но что же делать? Отправить с ней Елену? Арсен даже остановился, представив себя без Елены. Он мог бы представить это и раньше, во время разговора с тещей. Но мысль о возможности потерять жену была настолько нелепой, что не укладывалась в сознании. Теперь же, оказавшись один на один с этой мыслью, он начал понимать, что такая возможность совсем не исключена, что, пожалуй, единственная помеха — это сама Елена, ее чувство к нему. Но оно у нее слишком уж часто подвергается испытаниям. Надолго ли его хватит, особенно сейчас, под давлением, в общем-то, неоспоримых доводов матери, здравого смысла и конкретных фактов? Что может противопоставить им Елена? Ссылку на любовь? Маловато для паникующей матери…

Сам того не замечая, Арсен ускорил шаг. Елена не спала. Она сидела на лавке у ворот дома, накинув на плечи кофточку.

— Лена?

Она подвинулась, давая ему место на лавке. Он сел, обхватил ее плечи. Елена приникла к нему, блаженно прикрыв глаза.

— Давно ты не обнимал меня…

— Ты почему не спишь?

— Маму уложила, а самой не спится. Где ты был?

— Да так… — отозвался Арсен, стараясь не встречаться с ней взглядом. — Шатался по поселку.

— Приходил в себя?

— Чепуха, не думай об этом.

— Ты на маму не обижайся, ладно?

— За что на нее обижаться? Она — мать и к тому же кругом права. Все у нас с тобой получается не так, как надо.

— Не говори глупости! Слышишь? — Она прижала ладонь к его губам. — Не смей этого делать! — Елена неожиданно улыбнулась в темноте. — Лучше думай о белой полосе.

— О чем?

— Когда мне в детстве бывало плохо, ну, обидит кто или приболею, папа говорил мне, что жизнь — как переход на асфальте, вся в черно-белую полоску. Только полосы у нее пошире, чем на дороге. Когда человек попадает в черную полосу, он должен всегда помнить, что после черной непременно будет белая полоса, тогда легче преодолеть чернушку. Вот ты и думай про белую полосу.

— Что же, дельная мысль, — горько усмехнулся Арсен. — Еще бы только знать, когда она кончится, эта черная полоса, Лена… — Неожиданно он поглядел в сторону. — У нас ничего нет солененького? Хочется чего-нибудь такого…

— Есть! — живо отозвалась Елена. — Огурцы! Прямо из бочки. Я их сегодня купила, а поставить на стол забыла. Принести?

— Нет, потом, когда пойдем домой, — подавленно произнес он. — Скажи лучше, к чему вы пришли с матерью?

Елена потерлась щекой о его грудь.

— Господи, какой ты у меня глупый! Ну куда я от тебя уеду? Разве что сам меня прогонишь. Ты во мне как неизлечимая болезнь! — Она приглушенно засмеялась неожиданному сравнению. Потом, вздохнув, тихо сказала: — Сегодня мне показалось, что я видела тебя с другой. Но это был не ты… Ты никогда этого не сделаешь, правда? Я ведь умру, слышишь, правда не сделаешь?

— Чего не сделаю?

Немного помолчав, Елена понизила голос до шепота:

— Не прогонишь меня.

Арсен повернул голову, чтобы не видеть ее слезы.

— Я где-то читала, что самый большой наркотик в жизни — это любовь к возлюбленному. Когда он уходит, начинается ломка.

Елена плотнее приникла к нему, затем взяла его руку и губами прижалась к жесткой шершавой ладони.

Через три дня Екатерина Васильевна уехала, так и не помирившись с Арсеном. Уехала в слезах, уверенная, что оставляет дочь в беде и безысходности, на словах ругая ее, в душе — жалея и оплакивая ее «горькую» и «безрадостную» долю. Арсен и Елена хотели проводить, но та наотрез отказалась, чтобы они с ней ехали в аэропорт, и молодым нетрудно было понять: отказалась она не потому, что не хотела доставить им лишних хлопот… Получилось довести ее лишь до местной автобусной станции.

Обратно возвращались сильно удрученные, словно после похорон близкого человека, и до самого дома не произнесли ни единого слова. Лишь вечером, за ужином, Арсен, не поднимая головы, сказал, что недавно на улице случайно встретил знакомого парня с каменного карьера.

— И что он? — быстро спросила Елена.

— Уговаривал меня вернуться в карьер.

— Что-о? Я ему покажу карьер! Чего выдумал…

— Сказал, что там не хватает рабочих рук… — продолжал Арсен.

— И ты хочешь вернуться туда, да? Ты согласился?

— Пока нет, хотел сперва с тобой посоветоваться, но тут мама твоя приехала, стало не до этого.

— А теперь?

Арсен пожал плечами.

— Ну подумай сама, Лена. Пару месяцев поработаю. Это уже рублей шестьсот, а то и больше. Нам эти деньги не помешают.

— Нет! В карьер ты не пойдешь! Как ты не хочешь понять — мне же будет страшно, я буду целыми днями думать только о том, что с тобой может случиться то же, что с тем парнем.

Но он все же вернулся на каменный карьер. Елене сказал, что подменяет заболевшего водителя грузовика. Чтобы окончательно успокоить ее, он однажды подкатил к дому на самосвале, груженном камнем-кубиком. В кабине рядом с ним сидел молодой парень, которого он представил Елене как разнорабочего. На самом же деле тот и был водителем. Только после этого Елена примирилась более или менее с произошедшим. Арсен потом долго корил себя за то, что раньше не сообразил прибегнуть к такой нехитрой уловке!

В первый же день он признался, что «наконец-то почувствовал себя человеком». И правда, работалось ему в охотку. Руки, с детства привычные к труду, руки прирожденного крестьянина, тосковали без дела. Работа была такая же, как раньше, тяжелая, изнурительная, отнимающая все силы. Но на этот раз он не так болезненно ощущал ее тяжесть. Уставал, правда, и даже очень, и спину ломило, и руки бывали в ссадинах и волдырях, но чувство удовлетворения брало верх, физические неудобства воспринимались им не очень остро. Просто он снова был в привычной стихии труда.

Как и прежде, он отваливал готовые кубики от камнерезной машины, складывал их в сторонке, а потом грузил на самосвал. Иногда при необходимости садился рядом с водителем и вез камень на дальние строительные объекты. Эти периодические поездки тоже входили в круг его обязанностей. Предназначенный для успокоения Елены трюк с грузовиком оказался в точку! Нередко ему действительно приходилось подменять водителей, по разным причинам не вышедших на работу. Эти подмены вносили некоторое разнообразие в его рабочие будни. В такие дни он непременно заезжал домой, чтобы показаться Елене, порадовать ее.

Возвращаясь домой, Арсен обычно выходил из автобуса возле поселкового Дворца культуры, оттуда до дома было не больше трех минут ходьбы. Прямо у остановки был щит с киноафишами. Арсен машинально пробежал по ним глазами и наткнулся на небольшую, красочно оформленную афишу: «Синьор Робинзон». Недавно на работе кто-то похвалил этот фильм, назвав его «балдежным». Поразмыслив, Арсен прошел к кассе и купил два билета на девятичасовой сеанс. Елена чуть не запрыгала от счастья, когда он показал билеты, давно не была в кино.

До начала фильма оставалось минут пятнадцать, когда они вошли в фойе Дворца. Народу было много, сидели на скамейках, стояли вдоль стены, ходили по кругу, толпились у стойки, где продавали мороженное.

— Мороженое будешь? — спросил Арсен. — Я принесу.

Елена любила мороженое, особенно сливочное, но сейчас она стеснялась показаться людям, поэтому они стояли в укромном уголочке у самого выхода.

— Нет… — неуверенно ответила Елена.

Арсен все же принес мороженое, как раз то, что любила Елена, — сливочное. Она медленно ела, смакуя каждый кусочек.

— Какая стройная женщина, — сказала Елена, показывая глазами на прогуливающихся по кругу в середине фойе. — Вон она идет под ручку с худым, длинным мужчиной в очках.

Арсен давно уже заметил Симу, но не подал виду.

— Женщина как женщина, ничего особенного, — проронил он, подумав о том, что этот очкарик — ее муж. Сима никогда не описывала внешность своего мужа, только как-то сказала, что он «профессор в очках». И больше ничего. А если и случалось о нем упомянуть, то говорила с насмешкой, сдобренной тихим презрением.

— Ты не туда смотришь, — сказала Елена. Она хотела показать, куда ему надо смотреть, но вдруг умолкла, изменившись в лице: она узнала женщину, которая тогда шла с Арсеном… А может, не она? Елена тогда видела ее лицо не больше секунды, и к тому же они были уже далеко. Но эти роскошные каштановые волосы, рассыпанные по спине и плечам…

Не скрывая своего недоумения, Елена взглянула на Арсена, но тот, отвернувшись к стене, внимательно изучал развешанные там щиты с какими-то экономическими показателями…

— Возьми, пожалуйста, креманку.

Арсен нехотя оторвался от щитов.

— Еще будешь мороженое? — Боковым зрением Арсен заметил, как Сима, пройдя полкруга с очкариком, оказалась шагах в пяти от них. Она высвободила руку и слегка замедлила шаг, так что очкарик на какой-то момент оказался на два шага впереди. «Сошла с ума, что ли?» — со страхом подумал Арсен, заметив, что Сима с улыбкой смотрит на него.

— Постой здесь, я верну это.

Он взял у Елены креманку и прошел к стойке, стараясь проскочить перед очкариком раньше, чем приблизится Сима. И тут же услышал очень отчетливое, хотя и негромкое:

— Привет, Арсен…

Арсен на ходу кивнул ей и вошел в толпу перед стойкой. Краем глаза проследил за Симой и, когда она со своим гордым очкариком прошла дальше, вернулся к Елене. Одновременно распахнулись обе двери в зрительный зал.

— Пойдем сядем? — предложил Арсен, мучительно гадая: слышала Елена, когда Сима окликнула его, или не слышала? Узнала Симу или не узнала?

Лицо у Елены было неподвижным, взгляд — напряженным, на губах застыла забытая улыбка… Арсен понял: все знает, все видела, все слышала…

— Да, пойдем, — сказала Елена и первая вошла в зал.

Когда свет погас и на экране пошли титры, Арсен облегченно вздохнул, откинувшись на спинку кресла. Он, разумеется, понимал, что для спокойствия нет причин, но темнота в зале как бы предохраняла его от новых неожиданностей.

Начались забавные приключения искалеченного цивилизацией человека, попавшего на остров, населенный дикарями. В зале то и дело раздавался неудержимый хохот — комедия была действительно смешной. Но Арсен ничего не замечал. Он с тревогой поглядывал на Елену, и сердце сжималось от боли. Елена ни разу не засмеялась своим звонким, раскованным смехом. Улыбка, застывшая на ее лице еще в фойе, так и не сходила.

— Тебе неинтересно, Лена?

Улыбка наконец исчезла с ее лица. Елена молча закивала головой, не отрывая взгляда от экрана. В этот момент Арсен дорого заплатил бы, чтоб остаться с глазу на глаз с Симой, он только сейчас понял, что это была ее месть — злая, расчетливая, чисто женская.

— Может, пойдем домой?

Елена не удивилась, она словно ждала этих слов. Продолжая смотреть на экран, она молча отрицательно покачала головой.

Внезапно у Арсена стиснуло грудь так, что он чуть не задохнулся: он отчетливо увидел, как по лицу жены потекли слезы, оставляя на щеках влажные борозды, блестевшие в изменчивом свете цветного экрана.

Он достал платок и вытер ей лицо, а когда хотел убрать руку, Елена удержала ее и крепко прижала к груди.

За несколько минут до конца фильма, когда злополучного «Робинзона» выловили рыбацкими сетями и с помощью подъемного крана стали поднимать на палубу судна, служительница кинотеатра открыла выходные двери. Елена, давно ждавшая этого момента, вдруг встала и торопливо вышла на улицу. Арсен бросился за ней, взяв ее за локоть. На улице бушевал внезапно начавшийся холодный штормовой норд, яростно и шумно терзая деревья.

— Что с тобой, Лена, милая? — задыхаясь, спросил Арсен, с ужасом глядя на то, как Елена, обеими руками схватившись за живот, клонится вниз, одновременно пытаясь устоять под бешеным порывом ветра. — Лена!

— Скорей такси, — тихо произнесла Елена, кривя лицо от боли. — Кажется, раньше времени… Ты не бойся…

— Лена, родная, ты что…

— Ради Бога, такси… Пешком не смогу…

— Я сейчас… сейчас… — Ломая кусты желтой акации, росшие перед Дворцом культуры, Арсен рванул на проезжую часть улицы. Остановил какую-то частную «Волгу», повернулся, чтобы пойти за Еленой, но она уже дергала заднюю дверцу машины, пытаясь открыть.

Когда Елена в последний раз оглянулась на него, сопровождаемая пожилой санитаркой, и скрылась за дверью родильного отделения, и когда эта дверь бесшумно закрылась, — латунная скоба на ней сперва опустилась, потом опять поднялась, — Арсена вдруг ударила шальная мысль, что он никогда больше не увидит своей Еленочки. Он затравленно прошелся по пустому приемному покою, потом, вспомнив что-то, подошел к окошку регистратуры.

— Скажите, она больше не выйдет? — спросил он у молодой женщины в белом халате и шапочке.

— Вы о чем?

— Елена, моя жена…

— Нет, конечно, — с недоумением ответила женщина. — Вы что-то хотели ей передать?

— Извините, — сказал Арсен, — а что мне делать? Да, кстати… — Он потер лоб, вспоминая, потом покачал головой и сел на стул, точно зная, что хотел спросить о чем-то очень важном. Опять встал, мучительно вспоминая, что именно хотел спросить.

Дверь родильного отделения снова открылась, появилась та же пожилая санитарка, неся в руке какой-то сверток. Подошла к Арсену.

— А сумки или чего другого у тебя нет?

— Нет, а что?

— Вот, возьми.

— Что это? — с опаской спросил Арсен, отводя руки назад.

— Как что? Ее одежда, домой отнеси.

— А она? Она остается?

Санитарка оторопела.

— Да ты чумной, что ли?

— Понимаете, — вспомнил он наконец-то, — ведь ей еще не время. Всего семь месяцев!

— Ну, это уже не нашего ума дело. Дитё само знает, когда ему родиться. — Санитарка подошла к регистраторше. — Мань, у тебя там не завалялась старая газета? Завернуть бы это.

— Есть половинка.

— Давай половинку. До дому хватит. Мужик — он и есть мужик, ни кошелки, ни сетки, а жену привез, — ворчала санитарка, заворачивая в газету Еленину одежду. — Возьми вот и ступай домой. Тебе тут больше делать нечего. Утром придешь.

— Спасибо, — торопливо закивал Арсен, — большое спасибо… — И вышел, прижимая к себе сверток, пахнущий Еленой.

Выйдя на улицу и пройдя несколько шагов, он оглянулся. На обоих этажах светились окна. За одним из них была его Елена. За каким? Арсен озадаченно покачал головой и побежал по улице, освещенной неоновыми светильниками. На углу его чуть не сбил с ног порыв ветра. Людей на улицах не было, их словно разметало ураганным нордом…

Знакомый пятиэтажный дом… Как он сюда попал? Да это же по пути к больнице! Не раздумывая, сам не зная, зачем он это делает, Арсен взбежал на второй этаж, нажал кнопку звонка и не отнял пальца, пока дверь не открыли. В дверном проеме показался тот самый очкарик. Поправив указательным пальцем дужку массивных модных очков, спросил:

— Вам кого?

Арсен будто теперь только очнулся.

— Не знаю…

— Не понял…

— Простите… мне туда… на третий этаж… — пробормотал Арсен, непроизвольно пряча за спину сверток с одеждой. И стал спускаться, когда услышал за спиной мужчины голос Симы из глубины комнаты:

— Кто это?

— Не знаю, псих какой-то. Ему на третий этаж надо, а он пошел вниз… — Дверь захлопнулась с шумом на все пять этажей.

Вернувшись домой, Арсен долго еще сидел, не включая света. Боялся, что свет обнажит перед ним пустоту комнаты — комнаты, лишенной Елены. А за окном осатанелый ветер ломал и выкручивал ветки деревьев. Сквозь его завывания прорывались глухие раскаты волн штормового моря, разбивающихся о скалы на берегу. Такого урагана Арсен не помнил за восемь месяцев его пребывания в этом городке.

Наконец он встал, включил свет. Нет, было не так страшно, как думалось. На столе стояла фотокарточка Елены. Арсен улыбнулся, глядя на нее, потом взял, прижал к груди и прослезился.

Он лежал поверх одеяла в одежде, подставив под ноги табуретку, и спал, и не спал. В полудреме прислушивался к завыванию ветра, и сквозь это завывание иногда ему слышался голос Елены. Он открывал глаза, напряженно вслушивался в звуки, доносившиеся с улицы. Убедившись, что Елены нет, опять впадал в свинцовую полудрему.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Голос Елены прозвучал настолько ясно, что Арсен вскочил с кровати с бьющимся сердцем и прислушался. В дверь действительно стучались, тихо, едва слышно. Арсен рванулся к двери, распахнул ее. В темноте сразу узнал своего домохозяина — Вагифа Зейналова.

— Вагиф, ты?

— Арсен джан, извини, дорогой, я стучал тихо, не хотел Елену беспокоить.

— Елены нет, она в больнице, — замешкался Арсен, крепко пожимая его руку.

— Ты сказал — Елена в больнице? Зачем в больнице? Заболела?

— Вы, наверное, за ключами? Сейчас принесу, Мехрибан-ханум тоже приехала?

— Послушай, что с Еленой?

— Она в родильном. — Арсен принес ключи от дома, сказал застенчиво: — Ты прости, Вагиф, теща на три дня приезжала, мне пришлось у вас ночевать.

Вагиф возмутился:

— Слушай, ты совсем дурак, да? Я тебе что сказал? Я не сказал — пока мы в деревне, живите у нас? А ты что сделал? В этой конуре беременную жену держал, да? Вах, вах! Вот видишь, она заболела. Это разве правильно? Пойдем домой, там расскажи, что случилось, вах, вах!

Арсен помог Вагифу внести его багаж в дом. Один чемодан был тут же распакован, на столе появились яблоки, груши, виноград, гранаты: комната сразу наполнилась их ароматом.

— Кушай, Арсен джан, это все из нашего сада, мой папа вырастил, — сказала Мехрибан-ханум, придвигая к нему блюдо с плодами. Она выложила на стол глиняную чашу с золотистыми кусками сотового меда, сыр, масло — свежее, еще истекающее пахтой, напомнившее Арсену родную деревню Тонашен, две большие лепешки хлеба, поставила небольшой кувшинчик с вином и «армудки» — грушевидные стаканы для чая.

— Ешьте, сейчас чай закипит.

Арсен взглянул на свои часы.

— Какая еда, пятый час утра, Мехрибан-ханум!

— Какой пятый час, слушай? Рынок уже открыт, иду, а армянин Беник, продавец мяса, веселый парень, уже расхваливает свой товар. Телятина, говорит, только зарезали, ягненок курдючный, чуть ли не только родился, мясо парное. А курица есть, спрашиваю. Конечно, есть, отвечает, только ощипали. Точно, говорю, домашняя? Мамой клянусь, говорит. Деньги дал, купил. Спрашиваю — а варить ее можно? А он мне: твоя курица, что хочешь, то и делай. А ты говоришь — пятый час. Э, Арсен-гардаш , кушать никогда не бывает рано или поздно, — весело заключила женщина.

— Послушай, сам говоришь — утро. Раз утро, значит, это завтрак! — вставил Вагиф, разливая вино по стаканам. — Ну, возьми, дорогой. И давай выпьем за то, чтобы наша Елена благополучно разрешилась и принесла нам хорошего, крепкого мальчика. И не думай, пожалуйста! Так уж природой установлено, чтобы женщины рожали детей, а мы немножко помогали им в этом деле. Ха-ха-ха, — он громко засмеялся. — Будь здоров!

— Да, Арсен джан, ты не беспокойся, что роды преждевременные, — заметила Мехрибан-ханум. — Такое часто бывает. Семимесячные дети крепкими растут! Совсем не надо беспокоиться.

— Спасибо, — вздохнул Арсен, — будем надеяться… — Он залпом выпил кисловатое, но вкусное домашнее вино. Его рука на миг застыла над горкой хлеба. Он вдруг отчетливо представил себе: пока он тут кайфует, Елена корчится в дьявольских муках и, зажав зубами край подушки, пытается унять рвущийся из горла крик, и слезы тихо катятся по щекам, оставляя влажные, блестящие борозды… Поймав на себе сочувственно-недоуменный взгляд хозяев дома, он спохватился и, взяв кусок лепешки, стал медленно жевать.

— Отчего же так неожиданно, Арсен джан? — опять заговорила Мехрибан-ханум. — Может быть, упала или тяжесть какую подняла? Или испугалась чего-то, нервничала? Ты, случайно, не обидел ее?

— Обидел. Сильно обидел… — глухо произнес Арсен, не глядя на нее.

— Ну, не будем об этом говорить! — нарушил Вагиф наступившую неловкую тишину. — Не надо. Это семейное дело, а в семье, сам понимаешь, разные вещи бывают. А ты, жена, особо свой язык не распускай! Обидел, не обидел — это дело молодых!

— Да я что… Я только хотела сказать…

— Ничего не хоти и не говори!

— Ты сперва послушай, а потом кричи! — рассердилась Мехрибан-ханум. — Я хотела сказать: когда Елена выйдет из больницы, вы будете жить в этой комнате, где мы сидим. Вот что я хотела сказать! — с победным видом она взглянула на мужа.

— Клянусь, честное слово, я всегда знал, что ты умная женщина. А твой самый умный шаг, что вышла за меня замуж! — резюмировал Вагиф, не удержавшись от смеха. — И правильно делала, поэтому я с одной и на всю жизнь, вот к чему старался твой Вагиф, а не как бомж — заглядывал в каждую юбку  и каждую называл любимой. Арсен джан, клянусь солнцем над нашей головой, не бывает разницы в возрасте, бывает разница в уме, почти каждый день эта женщина удивляет меня своим умом! Вот совсем от нее не ожидаешь, а она удивляет! Скажи, пожалуйста, разве она не права? Зачем вам обратно идти в свою маленькую каморку, а? Вот эта комната и будет ваша! Ясно, да? Честно сказать, Арсен, мы с женой давно не слышали детского голоса в нашем доме. Теперь, слава Аллаху, услышим!

— Спасибо вам, дорогие мои! Вы удивительные люди. Если мы вас не стесним, конечно, Елене с ребенком здесь будет удобно. — Арсен встал. — Ну, я засиделся, а вам с дороги отдохнуть надо.

— А ты куда? — насторожился Вагиф, переглянувшись с женой.

Арсен ответил уклончиво:

— Уже светать начинает…

— Я пойду с тобой! — начал было настаивать Вагиф. Но Мехрибан-ханум спокойно положила руку на его плечо.

— Не надо, Вагиф. Пусть сегодня он пойдет один.

— Да? Хорошо. Пусть будет так, как ты говоришь… Мы с тобой еще успеем пойти, время есть.

Арсен вышел. Вагиф с женой проводили его до ворот.

— Когда ты вез ее в больницу, она очень сильно плакала? — забеспокоилась Мехрибан-ханум. — Молодым женщинам в первый раз страшно бывает, боятся…

— Нет. Она сказала: ты не бойся… Вот так и сказала. — Арсен поднял голову, посмотрел на предрассветное небо. — Ну, я пойду.

— Хорошая она, — заключила Мехрибан-ханум. — И красивая очень, и хорошая очень. И сердечная. Дай Бог ей здоровья. Малышу тоже.

— Мехрибан завтра передачу отнесет, — добавил Вагиф. — Ты не переживай, Арсен, все будет хорошо, потому что она хорошая девочка, душевная. Тот, у кого в душе солнце, будет видеть солнце даже в самый хмурый день. Клянусь, честное слово, всегда надо думать о хорошем, чтобы все было хорошо.

Арсен вышел за ворота. Медленно, нехотя занимался рассвет. Норд бушевал с нарастающей силой, яростно терзал деревья, гонял по холодному асфальту кучи сорванных почерневших листьев. Волны в штормовом Каспии с грохотом разбивались о берег. А в конце улицы гулко катилась гонимая ветром пустая консервная банка.

Двор больницы Красина был окружен высокой каменной оградой. Арсен постучался. Бородатый старик в пиджаке, поверх вышитой косоворотки, выглянул в решетчатую половину калитки.

— Тебе чего?

— Впусти, отец, там у меня жена лежит.

— Никак очумел ты, парень? Еще только шестой час утра! Приди позже.

— Не могу позже, мне на работу надо.

— Вот после работы и приходи. Ишь, приспичило!

— Ну открой же, отец, прошу тебя!

— Не положено, сказано тебе. Придешь в положенное время.

— Да не могу я в положенное время, пойми. Есть же у тебя совесть?

— Совесть? А шут его знает, может, и есть! Только она у меня не безразмерная, на всех не хватает, — отозвался старик и исчез.

Обескураженный ответом старика, Арсен постоял, не зная, как быть, потом сообразил и извлек из кармана трояк.

— Отец, может, по-хорошему откроешь? Вот, возьми.

Бородач опять появился, взглянул на трояк.

— Ты это мне взятку, что ли?

— Почему взятку? От чистого сердца…

— Ну, коли от чистого… Давно бы так. А то — со-овесть… — Лязгнул отодвигаемый засов, калитка отворилась. — Проходи. Только чур я тебя не пускал, сам перелез через ограду. Понял?

— Понял, понял. Возьми деньги.

— Трешка, что ли? Это много… У меня такса, рубель с носа.

— Возьми, возьми, у меня нет рубля. — Арсен торопливо сунул деньги в нагрудный карман его пиджака. — Только ты мне скажи, как пройти в родильное отделение? Вечером нас машина привезла, и я как-то…

— Жена, что ли, рожает? Вон он, родильный корпус. Как завернешь за лечебный, там с торца и вход.

Арсен поспешил по асфальтовой дорожке между деревьями, вбежал на крыльцо и толкнул знакомую дверь. Она оказалась открытой. В приемном покое та же пожилая санитарка сидела на стуле возле регистрации и, насадив на нос очки в металлической оправе, что-то вязала. Тихо, безмятежно позвякивали спицы. На скрип двери она подняла голову и взглянула на Арсена поверх очков.

— Никак обратно ты? — проговорила она, вопреки ожиданию Арсена, не сердито, а скорее сочувственно.

— Ну как там моя жена… Елена? — спросил он, кивнув на дверь родильного отделения.

Санитарка и регистраторша переглянулись между собой.

— Да как тебе сказать, милок… — начала было санитарка.

Ее перебила регистраторша:

— Да вы садитесь, отдохните, чего стоять. Вон стул.

— Ну говорите же… — прохрипел Арсен с мольбой, обессиленно опускаясь на стул. — Что с ней?

— Да не волнуйтесь. Ничего страшного. Роды оказались сложными… Ну, в общем, ей сейчас делают операцию… — сказала регистраторша.

— Какую… операцию?..

— Ну, сечение… кесарево… Вы не беспокойтесь, у нас очень опытный хирург. Все будет хорошо, честное слово! Да и сама операция нисколько не опасная.

— Ага… да, понятно… Давно начали?

— Да уже, наверное, кончили или кончают. Тетя Зина, узнайте, пожалуйста, как там.

— Я мигом. — Санитарка встала и, положив рукоделие на регистрационный стол, засеменила к двери.

Арсен достал сигарету, но регистраторша не дала ему закурить.

— Здесь нельзя. Пожалуйста, выйдите на крылечко и там курите.

— Ага, извините. — Арсен сунул сигарету в карман и посмотрел на дверь.

Прошла целая вечность, пока она вновь отворилась. Вошла санитарка и прямо с порога радостно сообщила:

— Все обошлось, слава Богу!

— Ну что? — спросила регистраторша.

— И сама живая, и дитё! Мальчик у тебя! Сын! Поздравляю!

— А операцию уже закончили? — снова спросила регистраторша.

— Уже! Осталось только зашить рану.

Зашить рану… Зашить рану… Все, что происходило до этой минуты, казалось Арсену чем-то невероятным, как во сне, когда знаешь — стоит только проснуться, все станет на свое место. Но два беспощадных слова в одно мгновение развеяли этот сон и вернули Арсена в действительность. И он с ослепительной отчетливостью увидел перед глазами страшный багровый шрам на нежной, как у младенца, белой коже до боли в висках родного ему тела.

Истерзанного, измученного тела его Елены…

В этот день работать он не смог, отпросился и пошел домой. Но и дома оставаться был не в силах. Как вода деревянную пробку, маленькая, наполненная пустотой комната без Елены вытаскивала его прочь. Он встал и пошел к Зейналовым. Вагифа дома не оказалось, но Мехрибан-ханум почти силком втащила его в комнату и принялась расспрашивать о Елене. И пока он, от волнения через силу выдавливая из себя слова, рассказывал, на столе появились тарелки с едой и знакомый глиняный кувшин с вином.

— Слава Аллаху, что все хорошо кончилось, — сказала женщина, дослушав его рассказ. — Дальше все пойдет совсем хорошо. Но тебе надо кушать, сил собирать. Вот, возьми говурму, огурцы свежие…

— Спасибо, Мехрибан-ханум, я ем.

— Э, нет, ты не так кушаешь, я тебя знаю! Надо уметь хорошо кушать, по-мужски! Вот, выпей вина, вино аппетит откроет.

Арсен выпил чайный стакан вина, потыкал вилкой в кусок холодной баранины.

Немного погодя он сказал:

— Мехрибан-ханум, я к вам по делу.

— Скажи свое дело, не стесняйся. Я не чужая.

— Честно говоря, все произошло так неожиданно, что я совсем растерялся. У нас ведь ничего не готово — ни для Елены, ни для ребенка. Может, вы посоветуете, что надо купить, и всякое такое, в общем.

— Ничего, Арсен джан, — успокоила его Мехрибан-ханум, — время есть еще, все сделаем, что нужно, — и купим, и сошьем! Мы же не чужие люди, свои…

Вечером Арсен снял с книжки все свои сбережения и опять пришел к Зейналовым. На этот раз Вагиф был дома. Арсен положил на стол все деньги.

— Вот здесь, Мехрибан-ханум, восемьсот рублей, все, что у нас есть. Возьмите и сами купите все, что надо. А что — вам лучше знать. Этого хватит?

Мехрибан-ханум заметно смутилась, покраснела даже. Доверие Арсена ее растрогало. Потом взглянула на мужа и засмеялась.

— Арсен джан, дорогой, сразу видно, что ты совсем молодой, опыта не имеешь. За эти деньги на весь родильный дом можно накупить! — Она отделила от пачки две зеленые полусотенки. — Этого пока хватит. Остальные положи в карман, они тебе еще пригодятся.

Арсен все-таки отодвинул деньги, сказав, что в сберкассу уже не вернет, пусть эти деньги хранятся у них. На карманные расходы у него есть, а больше ему и не надо, к тому же он скоро получит зарплату.

— Родителям написал насчет рождения внука? — спросил Вагиф, когда его жена, спрятав куда-то сверток с деньгами, стала накрывать к ужину.

— Родителям? Нет, Вагиф, не написал. Знал бы, что очень обрадую, написал бы.

— М-да… — задумчиво протянул Вагиф. — Тебе, конечно, виднее, Арсен джан, я совсем не хочу вмешиваться в твои семейные дела. Но все же так считаю: в этом мире никто и ничто не может быть лучше, чем родители, лучше родителей могут быть только родители, пока они живы. Да благословит Аллах твоих родителей на долгую и здоровую жизнь! Мы все дети, клянусь, честное слово, и поэтому нельзя на них смотреть искоса — это великий грех, они все равно выше стоят к Господу, чем ты. Ты молодой еще, не понимаешь, не обижайся на Вагифа, но я скажу, что я обожал своих родителей и обожаю память о них! Потому что пока они живы, мы — дети, Арсен джан, родители — это святое! Как будешь вести себя со своими родителями — уважать, почитать, беречь, помогать во всем, никогда не показывать свою гордыню, так и твои дети будут относиться к тебе — любить, уважать, почитать, беречь, помогать во всем и не показывать гордыню.

— Да, конечно, — кивнул Арсен. — Родители есть родители. Я тоже уже родитель, но, не знаю почему, этого пока не чувствую. Даже ребенка не воспринимаю, не чувствую.

— Э, не говори так, дорогой, — заулыбался Вагиф во весь рот. — Вот когда один раз возьмешь его на руки, узнаешь эту сладкую тяжесть, понюхаешь запах его маленького тельца, когда он своими маленькими теплыми ручонками один раз схватит тебя за нос, мокрыми губами присосется к твоей щеке — вот тогда сразу почувствуешь! Клянусь солнцем над нашей головой, это я по себе знаю. Когда моя дочка Севиль родилась, я тоже сперва сказал: черт с ней, лишь бы моя Мехрибан живая осталась. А потом, когда в первый раз взял ее на руки… Э, да что там говорить! Поверишь ли, Арсен джан, в тот день мне как будто солнце подарили и в доме в сто раз светлее стало. Клянусь, честное слово, не вру!

— Родителям, конечно, напишем, — сказал Арсен. — Но на сегодняшний день вы самые близкие нам люди.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Елена пролежала в больнице около четырех недель…

День выдался солнечный и теплый, хотя было уже начало октября. В дальнем углу двора двое работников каменного карьера готовили большой мангал для шашлыка. Их жены, весело переговариваясь, хлопотали, накрывали на стол под большим сливовым деревом, готовились к торжественной встрече новорожденного.

И вот наконец в распахнутые ворота медленно въехали двое «Жигулей». Из одной машины вышли Арсен и Елена с охапкой свежих роз, за ними — Мехрибан-ханум, бережно прижимавшая к груди новорожденного, завернутого в голубое шелковое одеяльце с кружевами и ленточками, за которым не видно было ребенка. Во втором автомобиле приехали четверо мужчин, тоже работников карьера. Всех этих людей пригласил Вагиф, решив, что чем больше в этот день народу будет встречать Елену, тем приятнее для нее. И в общем, наверное, был прав. Похудевшая за это время, измученная и еще с трудом державшаяся на ногах от слабости, Елена была растрогана до слез, увидев вокруг себя столько незнакомых, но приветливо улыбающихся лиц. Она так и не потеряла твердую веру в то, что улыбающийся человек — непременно хороший человек… Женщины целовали ее, говорили добрые слова, преувеличенно громко восторгались ребенком, хотя кроме закрытых глаз и красного, сморщенного, безбрового лобика ничего не видели, уверяли, что мальчик как две капли воды похож на мать, а мужчины неловко совали ей букеты цветов и так же уверенно возражали: разве не видите — вылитый отец!

В конце концов Мехрибан-ханум, властно взяв Елену за руку, увела ее в приготовленную для нее комнату.

Елена ошарашенно взглянула на женщину.

— А как же…

— Про вашу комнату забудь! Там тебе не место!

— Ой, тетя Мехрибан…

— Опять плачет! Слушай, мне надоели твои слезы!

— Это от слабости…

— Ну вот и хорошо, что от слабости. — Она положила ребенка на кровать, помогла Елене снять пальто. — А теперь ложись и немного отдохни, ты устала. Когда все будет готово, я тебя позову… — Она опять подошла к ребенку. — А ну-ка, посмотрим, он мокрый? Так и есть! Он у нас настоящий мужчина! — Мехрибан-ханум ловко, со знанием дела, распеленала ребенка.

Ручки и ножки младенца были обложены толстым слоем ваты. Тотчас поднявшись с дивана, Елена подошла к кровати, взглянула на своего первенца и крепко стиснула губы…

— Ты чего? — живо обернулась к ней.

Елена заставила себя улыбнуться.

— Ничего, не обращайте внимания, просто смотрю.

— Ну, слава Аллаху, значит, мне показалось. Ты подожди, Лена, сама увидишь, какой из него парень получится — настоящий джигит! Ты поменьше смотри на это, а лучше верь мне. Семимесячные — они потом такими крепышами становятся! Ого!

Сменив пеленки, она велела:

— Пусть спит, Лена, ты не трогай его. Ты тоже ложись. А я сейчас Арсена позову.

Мехрибан-ханум вышла.

Елена все же не выдержала, взяла малыша к себе на диван, легла рядом с ним, легонько прижалась щекой к теплым кружевам на одеяльце.

— Недоросток ты мой… кровушка… — Она блаженно закрыла глаза. За все это время она так и не смогла привыкнуть к виду своего малыша.

Вошел Арсен, бесшумно прикрыв за собой дверь, на цыпочках приблизился к Елене. Она все еще лежала с закрытыми глазами. Он, склонившись, осторожно прикоснулся губами к ее щеке. Елена открыла глаза, обдав его озерной синевой своих зрачков.

— Кажется, я задремала… Так уютно с ним. Хочешь взглянуть?

— Хочу. Только он спит, не надо его тревожить.

— Он всегда спит, — сказала Елена. Потом подумала и добавила тише: — Он еще долго будет спать. Мне страшно.

— А мне — нет.

— Правда?

— Я ведь сам родился таким, семи месяцев не было.

— Сядь возле меня.

Арсен сел, поцеловал ее глаза, лоб. Елена пролепетала с улыбкой:

— Даже если ты сказал неправду, все равно хорошо, что ты это сказал… Ой, как я люблю тебя.

Арсен взял ее руки и прижался лицом к ладони. Проронил глухо:

— Не знаю, простишь ли ты меня когда-нибудь.

Елена легко сжала его лицо.

— Что я должна простить, милый?

Арсен в потрясении взглянул на нее. Он ждал каких-то слов, только не этих.

— Глупый ты мой, — сказала Елена, неожиданно светло улыбнувшись. — Давай лучше посидим молча. Только ты не выпускай моих рук. Мне сейчас так хорошо.

Он обнял ее и прошептал:

— Тебе надо поскорее окрепнуть, Лена.

Елена непонимающе подняла на него глаза.

— Как только ты поправишься, мы уедем отсюда.

Он и сам не верил тому, что произнес. Сказал, потому что давно уже догадывался, — хотя Елена ни разу, ни единым словом не обмолвилась, — как ее угнетает то, что он вынужден жить оторванным от родных мест, от привычной среды, от любимого дела, она постоянно чувствовала в этом свою вину перед мужем, хотя никакой ее вины не было.

— А куда? — спросила она. Потом неуверенно добавила: — Лучше к нам.

— К твоим?

— Нет, — сходу ответила Елена. — К нам, в село. Как бы это ни звучало странно, что бы там нас ни ожидало, мы не имеем права бросать родных стариков. Это грех.

Арсен посмотрел на Елену, и нежность к ней растеклась по его душе.

— Не знаю, — задумчиво произнес он. — Но ехать надо. Не мотаться же всю жизнь по чужим углам.

Елена медленно, но уверенно поправлялась, и к ней вернулась прежняя живость, на лице появился легкий, здоровый румянец, в глазах заиграл озорной синий блеск. По двору она уже перестала ходить с опаской, обходя каждую неровность земли, боясь упасть. Шаг стал пусть и недостаточно твердым, но более уверенным. Но самым, пожалуй, убедительным признаком ее выздоровления было то, что к ней вернулся ее смех — звонкий и раскованный, который так любил Арсен. Молодость брала свое. Но и от молодости многое убыло: появилась какая-то не по возрасту и не бросавшаяся в глаза строгость, сдержанность, особенно тогда, когда она брала ребенка на руки. В такой момент лицо ее преображалось, и, казалось, от него исходило тихое, умиротворяющее сияние материнской мудрости и любви.

И Арсен в такие минуты ловил себя на том, что робеет перед ней. Это была не та Елена, веселая с виду, безумная девчонка, радостно идущая навстречу своей судьбе, бесстрашно принимая ее удары и ласки.

И все же это была она — его Елена. И это больше всего радовало его и придавало силы. Не меньше силы придавало ему и четкое, интуитивное (он не мог бы его понять разумом) ощущение того, что в скором времени он вернется в родные края. Пришедшая однажды под влиянием внезапного душевного подъема, эта мысль уже не отпускала, с каждым днем все глубже проникая и упрочняясь в нем.

Счастье, подумал Арсен, это когда утром с радостью идешь на работу, а вечером с радостью возвращаешься домой. Именно это и происходило с Арсеном, став смыслом его будней. Он действительно утром с радостью шел на работу и с радостью возвращался домой, не чувствуя ни усталости, хотя руки и спина по-прежнему гудели, ни досады от бессмысленности дела, которым занимался. Елена замечала в Арсене эту перемену, но не понимала, что с ним происходит, а он не мог толком объяснить свое состояние. Он чувствовал — надо лишь набраться терпения, чтобы преодолеть происходящее сегодня. Об этом и говорил Елене. Она улыбалась его непонятным словам. Но радовалась этому. Просто радовалась. Она умела радоваться.

Интуиция, если это была она, не обманула Арсена. Как-то вернувшись с работы, он застал во дворе Мехрибан-ханум. Она развешивала постиранное белье. Поздоровавшись с ней, он хотел пройти в дом, но та удержала его за локоть и таинственным полушепотом сказала: «Дело есть…» С тем же загадочным видом она извлекла из-под фартука запечатанный конверт.

— Сегодня утром получила, — прошептала она, кося глазом в сторону дома. — Письмо. Тебе. Не знаю, от кого, но я так подумала: если, упаси Аллах, что-нибудь плохое написано — пусть Лена пока не знает, а то волноваться будет. А если хорошее, ей сам скажешь. Жене всегда приятно слышать хорошее от мужа.

— Вы умница, Мехрибан-ханум, спасибо, — поблагодарил Арсен, разрывая конверт и извлекая письмо. — Только Лена все равно ничего не поняла бы, она не умеет читать по-армянски.

Письмо оказалось от Габриела Балаяна. Он писал о том, что уходит на заслуженный отдых и рекомендовал его на свое место. «Если ты надумал вернуться в свой Тонашен, то все мы будем только рады, если ты согласишься работать на моем месте. Вчера, — писал далее Балаян, — поговорил с Бадунцом, первым секретарем райкома партии, Яковом Осиповичем, ты же его знаешь, он одобрил мое предложение. Как только получу твое телеграфное согласие, сразу же вышлю за вами машину».

Арсен медленно сложил письмо, взглянул на Мехрибан-ханум.

— Ну что? Какое письмо? Хорошее? — не выдержала она. — По глазам вижу, что хорошее.

— Мехрибан-ханум, дорогая, Вагиф правильно говорил о вас, что вы умная женщина. Спасибо вам, очень хорошее письмо!

— Ну, слава Аллаху, большего мне и не надо! А теперь иди к Елене, она ждет тебя. Наверное, уже в окно увидела.

Елена действительно увидела его в окно. И, когда он вошел, она шепотом, чтобы не разбудить ребенка, спавшего в коляске, спросила с заметной тревогой в голосе:

— Что за письмо она тебе передала?

Арсен улыбнулся. «А может, он уходит, чтобы я вернулся?» — подумал он о Балаяне.

— Ну, от кого же письмо?

— От Габриела Арутюновича, — успокоил Арсен, — он рекомендовал меня на свое место.

Елена несколько минут смотрела на него так, словно никак не могла решить, надо ли ей верить услышанному или нет. Но Арсен обнял ее за плечи и привлек к себе.

— Это правда, Лена.

Елена блаженно закрыла глаза и теснее прижалась к нему.

— Ты знаешь, — произнесла она шепотом, — по-моему, я тоже немножко соскучилась по нашим горам. Они такие красивые — зеленые, синие, лиловые…

— Я сейчас приду, — улыбаясь сказал Арсен. Аккуратно сложив письмо, он положил его в карман и направился на почту, подавать телеграмму.

Перевод  Нелли Аваковой

Фотоотчет

Добавить комментарий

Простой текст

  • HTML-теги не обрабатываются и показываются как обычный текст
  • Строки и абзацы переносятся автоматически.
  • Адреса веб-страниц и email-адреса преобразовываются в ссылки автоматически.
CAPTCHA
Этот вопрос задается для того, чтобы выяснить, являетесь ли Вы человеком или представляете из себя автоматическую спам-рассылку.
CAPTCHA на основе изображений
Введите символы, которые показаны на картинке.

При полном или частичном использовании материалов ссылка на сайт russia-artsakh.ru обязательна.